Несмотря на раны, маленький лисенок извивался в руках Кэрриона, полный решимости наконец-то добраться до своей цели. Только когда он оказался в безопасности, прижатый к груди хозяйки, напряжение, казалось, покинуло его тело.

Он дрожал и тяжело дышал, глядя на Саэрис. С тех пор как я ее встретил, она проклинала меня и скалилась на каждую угрозу, с которой сталкивалась. Даже когда я нашел ее на ступенях в Зеркальном зале, умирающую от ран, нанесенных Харроном, она боролась. Теперь же она рыдала, качая на руках лисенка, и я, черт возьми, не мог этого вынести.

Я потянулся к нему.

– Отдай его мне, – сказал я.

Глаза Саэрис казались светло-голубыми, как зимний рассвет, занимающийся над горами. Нижняя губа дрожала, она вопросительно посмотрела на меня, но ничего не сказала. Только тяжело сглотнула, сделала глубокий вдох и передала мне Оникса.

Кэррион исчез. В кои-то веки вор оценил ситуацию и не стал мешать. Саэрис следила за мной широко раскрытыми глазами, ее сердце бешено колотилось, когда она смотрела, как я несу лиса к двери, ведущей на балкон.

Как первый вампир и король Кровавого двора, Малкольм когда-то занимал эти комнаты, но не проводил здесь много времени. По словам Тала, он спал в башне над нами, и паранойя заставляла его запираться на время сна за несколькими железными дверьми толщиной в два фута. Я не мог представить его стоящим на этом балконе – на открытом воздухе, под ночным небом, усыпанным звездами. Он боялся даже собственной тени…

Саэрис сияла в лунном свете. Ее волосы развевались и трепетали, как знамя на холодном ветру.

– Просто… – В ее глазах блестели слезы. – Если ты должен это сделать, позаботься о том, чтобы все произошло быстро.

Железный обруч сдавил мне грудь. Она решила, что я собираюсь избавить бедное существо от страданий. И все равно отдала его мне. Она доверила мне сделать то, что необходимо, чтобы избавить ее компаньона от боли…

Я покачал головой и мягко улыбнулся.

– Я же говорил тебе. С ним все будет в порядке, Оша. Я обещаю.

Я опустился на колени и положил на них клубок белого окровавленного меха. Пара глаз, черных и блестящих, как гагат, смотрели на меня открыто и доверчиво.

– Исцеление – это моя малая магия, – прошептал я лису. – Думаю, нам обоим повезло, что ты тоже небольшой. – Я ждал, когда поток энергии согреет ладони. Когда я был фейлингом, я использовал эту магию для заживления синяков. А однажды с ее помощью вылечил сломанный большой палец, и это почти истощило весь мой запас целительной энергии. Как-то я пожаловался маме, что мои способности к исцелению столь ничтожны, но она рассмеялась и взъерошила мне волосы.

«Никогда не сомневайся в своих силах, милый, – сказала она. – Каждая из них – дар. Каждой из них окажется ровно столько, сколько необходимо, когда они потребуются. Верь в себя. Тебя всегда будет достаточно».

Я молился, чтобы она была права, пока держал руки над раненой задней лапой лиса. Сначала я почувствовал сопротивление – барьер, который не поддавался так легко, как тот, что стоял между мной и тенями. Но в конце концов он уступил, и по позвоночнику прокатилась волна боли. Я вздрогнул.

– Что с тобой? – выдохнула Саэрис. – Что происходит? Что ты делаешь?

Оникс скулил. Его голова лежала на моей ноге, усталость просачивалась сквозь связь, которую я только что установил между нами. Зверек был совершенно изможден, а лапа пульсировала от боли. К счастью, это был не перелом, а трещина. Он так долго бежал на ней.

– Фишер!

– Минутку, Оша, – сказал я. – Поверь, это не займет много времени.

Я закрыл глаза и потянулся внутрь себя. Некоторые феи не владели малой магией. Она не была врожденной и не передавалась по наследству, как, например, мои тени. Это был гораздо меньший источник энергии – слабая предрасположенность к определенному виду чар. В отличие от врожденной, малая магия со временем исчерпывалась и больше не восполнялась.

Мои руки дрожали, когда я погружался глубже, отыскивая каждую каплю исцеляющей магии, которая еще текла внутри меня. И как только я собрал и представил ее там, в центре груди, я направил всю магию в Оникса.

Зверек вздрогнул, и через несколько секунд его учащенное дыхание стало успокаиваться. Его боль, которую я по-прежнему чувствовал, утихла, превратившись в тупую пульсацию в поврежденной кости. Лапы зажили. Треснувшая кость срослась… но не полностью. У меня не нашлось столько исцеляющей магии, чтобы вылечить его совсем, но этого оказалось достаточно. С остальным он справится сам.

Лисенок зевнул и начал брыкаться, желая освободиться. Его шкурка снова стала чистой, кровь исчезла. Он лишь едва заметно прихрамывал, когда бежал обратно к хозяйке.

В глазах Саэрис смешались удивление и облегчение, она наклонилась, чтобы поднять его.

– Что? Но… как? – Она рассмеялась, когда лисенок уткнулся ей в шею и лизнул щеку. – Я не знала, что ты можешь исцелять!

Я пожал плечами.

– Теперь не могу. Больше нет. Я отдал ему все, что у меня было.

Ее радость немного угасла.

– Но… если у тебя есть исцеляющая магия, разве она не должна просто восполниться? Как у Те Лены?

Я с сожалением покачал головой.

– Некоторые виды магии действуют иначе, Оша.

Я объясню ей это как-нибудь в другой раз. Она еще многого не знала об этом мире, его жителях и магии. Но это могло подождать. Оникс был в гораздо лучшей форме и перестал скулить. И на данный момент лишь это имело значение.

– Ты пожертвовал своей магией? Чтобы помочь ему? – спросила Саэрис. Боги, она была так чертовски прекрасна. Лунный свет окрашивал ее кожу серебром, и казалось, она светится.

Я кивнул.

Видимо, она не знала, что сказать. На мгновение Саэрис уткнулась лицом в мех Оникса, вдыхая его запах. Затем подняла глаза, чтобы снова встретиться со мной взглядом, и выгнула бровь.

– Зачем? – спросила она. – Зачем приносить такую жертву?

Раньше я бы ей не ответил. Я не смог бы солгать и поэтому предпочел бы молчать. Но сейчас столько всего произошло. Так много изменилось между нами. Правда легко вырвалась наружу.

– Разве ты не знаешь? Нет ничего, чем бы я не пожертвовал, чтобы сделать тебя счастливой, Оша. Немного исцеляющей магии – это самое малое.

До Гиллетри мы неделями делали вид, что не замечаем напряжения между нами. Теперь божественные узы отмечали ее руки. Они обвились и вокруг моих запястий. Мы принадлежали друг другу, были связаны друг с другом, и это казалось странным и волнующим.

Нам так много нужно было обсудить.

Тяжесть этого висела между нами… но девушка, в которую я так боялся влюбиться, просто кивнула, стараясь не улыбаться.

– Понятно. А я-то подумала, что ты передумал насчет Оникса.

Я тоже старался не улыбаться. Я не мог оторвать от нее глаз. Боги, она была так красива.

– О нет, – тихо пробормотал я. – По-прежнему считаю, что из него получится отличная шапка.

Это платье было создано для греха.

Черное.

Открытое.

Прозрачное.

Разрез сбоку поднимался так высоко, что я не смогла надеть нижнее белье. Ткань облегала мою фигуру как вторая кожа и мерцала на свету, словно платье выкроили из ночного неба. Длинные перчатки из того же материала обтягивали мои руки, как будто я окунула их по локоть в мерцающие чернила. Ничего общего с теми нарядами, в которые меня наряжала Эверлейн, когда я только оказалась в Зимнем дворце. Платье было элегантным. Ошеломляющим. Мучительно соблазнительным.

Я не узнала женщину в ростовом зеркале в своей гардеробной… и не без причины. Странное существо, смотревшее на меня оттуда, не было человеком. Больше нет. Когда-то я являлась им, но теперь стала гибридом феи и вампира. Отмеченной богами.

Я была такой же, как и прежде, и в то же время другой. Бессмертие могло отделить плоть от костей и оставить скелет. Во мне же оно наполнило те части тела, которые Зилварен морил голодом. Скулы стали выразительнее, губы полнее. Бедра, грудь, задница – всего этого я не была лишена и раньше, но теперь я действительно могла ими похвастаться.