Вздымались вверх черные султаны взрывов: противник оправился после безумной танковой атаки и начал пристрелку своих батарей. Ревели дизели, танки выруливала, оставляя на сером бетоне длинные змеи блестящих гусениц, и мчались по этой шикарной шестирядный автостраде до первого города, приказано было захватить. Кто вместе с другими не успел перевести танк на колесный ход, то догонит батальон потом!

Механик выжимает педаль до полика и стрелка спидометра упирается в ограничитель, явно пытаясь его сломать. Скорость такая, что встречный ветер выжимает слезу. Пахомов с опаской смотрит на опорные катки - час такой езды и от бандажей останутся одни воспоминания. А! Черт с ними, с этими бандажами! Никто о них не вспомнит в любом случае: захватят город - победа все спишет, не примут - мертвые сраму не имут и прощения не требуют! И выбросил эти мысли прочь из головы, как ненужные.

Рев мотора заглушала все звуки. Десантники, которые притискувалися к броневой спины, ничего не слышали, кроме надсадного вой дизеля, даже выстрелов вражеских пушек, даже звонких ударов пуль и осколков по броне. Но командиры танковых батальонов, рот и взводов хорошо понимали, за пять, больше десять минут батареи противника перейдут от пристрелки к стрельбе на поражение. Бригада, выполняя приказ командования, рвалась к Кролевца и от самого переднего края и за ним, в глубине вражеской обороны оставляла за собой страшный кровавый след. Горели на бетоне шоссе стремительные "бетешкы", то группами, то поодиночке.

И все же, несмотря на потери, мчался по шоссе бронированный дракон, поблескивая стальной чешуей. Именно такое сравнение приходило в голову Пахомову, когда он оглядывался на длинную колонну бригады, в бешеном беге неслась прямой стрелой шестирядный автострады. Только бы не оправились от нашего прорыва проклятые хохлы, билась еще одна мысль, только бы успеть! Однако не видмолив сержант в бога войны себе и своему батальона успеха. Оглянувшись в очередной раз, увидел, как распускались грязными чернильными кляксами взрывы в синем пространстве неба. Вспыхивал снова смертельный фейерверк и протыкали огненные иглы тонкую верхнюю броню танковых корпусов. Пахомов заметил растерянный взгляд башнера, посмотрел на танк ротного, но капитан, хотя и видел разгром колонны, не остановил движение своего БТ, и сержант успокаивающе похлопал заряжающего по плечу: "На войне, как на войне!", Без потерь боев не бывает, но мы еще живы и повоюем! Небесный меч отсекал дракону хвост и туловище, но голова его осталась невредимой, еще могла куснуть врага до смерти своими зубами, и советские танки продолжали стремительный бег к своей цели.

Они промчались какой километр-полтора, когда тонкая огненная трасса пронеслась над башней танка и исчезла, растаяла сзади. Противотанковая пушка ударила во фланг советским танкам. Черт поставил ее здесь, на страже этого шоссе, но это была та случайность, которая ломает лучший план. Пушка била почти вплотную, пока танкисты пришли в себя, не один и не два танка вспыхнули дымно-красным пламенем.

Фланговый огонь - самый эффективный! Выстрел, стремительная, как черта, трасса над самой землей, и вспышка на броне и черный дым над башней; выстрел - трасса, выстрел - трасса ... Эта схватка исход боя за Кролевец, это благодаря ей улицам города не прогрохотали гусеницами советские танки ...

Танкисты открыли огонь, стреляли наугад, так всегда бывает от внезапности и растерянности, и Пахомов видел, что первые их снаряды взорвались зря среди кустов и кучек деревьев. Столбы земли взлетели вверх, они рухнули вниз, расползаясь серой пылью, словно туман. Подведены экипажи сообразили и выбросили из люков дымовые шашки. Пахомов видел, как загорелись машины комбата и ротного, вдавил сапог в левое плечо механику и тот выдернул БТ из-под обстрела слева, в дорожной кювет. И застрял ...

... Танк выдохся. Он стоял в трясине и вздрагивал, дрожал всем корпусом, словно загнанный, зажженный лошадь. Здоровенный, неуклюжий оливково-зеленый ящик с облупившейся краской будто кипел от бессилия и злости. Потому мягкая ласковая земля не выпускала его, легко расступалась и подвергалась любом его движению. Танк оседал на корму под катками, бешено вращались, а земля все глубже и глубже засасывала броневую махину. Сначала только к балансиров катков, затем к надкрилкив, и вот уже одна только башня с куцым стволом пушки виднеется над равниной. Неуклюжий железный ящик сколько мог противился трясине, но вот его силы закончились. Танк стал. Он угрожал врагу и застрявший. Его пушечный ствол разворачивался туда, откуда били вражеские пушки, но собственная смерть его уже дышала рядом.

Пушки били уже в лоб, в борта, в корму и по гусеницам советских танков, и с каждым выстрелом все прибавлялось и прибавлялось пылающих костров на серой бетонной ленте автострады. Красная, синяя и зеленая молнии блеснули над башней и беззвучно рухнул вниз последний из десантников. Еще грознее и бессмысленно взревел дизель, и исчезли еще раз из мира все остальные звуки. Перемоловшы гору земли, БТ все же вырвался из вязкого плена и рванулся туда, где горели другие танки, где стояли черные дымные столбы. Проносились над ним трассы. Всеми пулеметами ударили по нему из сторон, в лоб, били сзади. Лавина раскаленного свинца неслась к нему, была предназначена только ему одному, одинокому танке осталось из десятков ему подобных и уже только медленно мог ползти навстречу своей смерти. А с флангов и в лоб по нему изо всех сил молотили пулеметы и противотанковые пушки противника. Они уже смели с него весь десант и этот последний танк шел мимо тех, что лежали кто с пулей в сердце, кто с осколком в груди, кто едва не пополам перерезан пулеметной очередью. Он шел мимо своих стальных товарищей, которые горели высоким дымным пламенем, рвалось в синее небо со всех люков и щелей бронированных корпусов. Танк шел на пули и снаряды, спешил в бой, в огонь, упорно рвался к своей цели, и смертный звон слышался в неистовом реве его мотора.

Бронебойное болванка вошла прямо в лоб. Машина дернулась назад, вспышка неземного яркого света ослепил на мгновение экипаж, а в уши, в голову ворвался оглушительный звериный рев. Упругий удар воздуха вдавил Пахомова в броню и во всем теле вспыхнули и тотчас погасли тысячи огоньков. Следующий миг он рванулся вверх, звякнув прилавком башенного люка, перевалился через броню и плюхнулся на мягкую землю. Прямо на него свалился башнер. Рядом тяжело дышал механик. Во всех лица белее мела. Счастье, что раскаленная болванка не задела топливных баков. Сгорели бы в танке, как в стальном крематория!

Вот так оно и случилось. Все трое смотрели друг на друга с виноватыми полуулыбка и молчали. Ничего им говорить. Бригады нет. За час были выбиты, сожжено, разбито более полутора сотни танков. А они все вместе так и не смогли увидеть и убить хотя бы одного врага ...

***

А на войне, как на войне, а на войне как на войне,

меня убьют в неведомой сторонке.

И мать моя заплачет обо мне,

в тот самый миг, Еще до похоронки ...

Первый батальон сто тринадцатой стрелкового полка тридцать восьмой стрелковой дивизии шел на войну. Дивизия, в которой старший сержант Тулупов был командиром третьего взвода первой роты, была сформирована всего за какие шесть недель до войны. Командовать взводом старший сержант Тулупов стал случайно. Лейтенант, выпущенный месяц назад из училища, накануне попал в госпиталь с острым приступом аппендицита. И старший сержант, кроме своего желания, стал исполнял его обязанности.