Тут засмеялись уже вслух, и Иван смеха не оборвал. Оба опустились на лавку.

На том с долями покончили. Ощера закрыл тетрадь. Про земли по-прежнему ни слова, и Мария за весь час ни разу не посмотрела в мою сторону.

Иван встал снова.

Палата затихла, и я заметил, что Мария смотрит перед собой.

— Ещё одно, — сказал Иван. — Долг казны перед боярином Строгановым не закрыт. Тридцать две тысячи семьсот рублей, что он положил в поход. Казна этих денег сейчас не имеет, и Дума это знает. — Он посмотрел на лист. — Посему в счёт долга боярину Строганову во владение, вотчиной, отходят низовья Вычегды с соляными ключами, от устья и вверх на сто вёрст. И Пермь Великая, по Каме и по Чусовой, и что за ними до Камня. С правом ставить городки и варницы, и с льготой от податей на пятнадцать лет. Остаток долга казна платит по возможности. Василий Иванович, запиши.

Ощера записал.

Льготу Иван назвал на пятнадцать лет. В грамоте я просил десять, и кто добавил пять, гадать не приходилось. Про Суру и про мыто Александрийска он не сказал ни слова, и этого я ждал. Зажали…

Хромой фыркнул первым. Потом по левой лавке пошли переглядывания, и усмешки прятали кто в усы, кто в рукав. Сабуров у двери открыто улыбался. Кто-то, я не разобрал кто, сказал вполголоса, но так, чтобы слышали.

— Ну, Строганов, тебе теперь до своих вотчин год скакать.

— Медведям подать собирать, — добавил Мамон, и по лавкам прошёл смешок. Иван повернул голову, и смешок оборвался.

Пронский не смеялся, он слово держал. Шуйский рядом со мной тоже: он бывал у меня в Александрийске и видел, во что я превращаю пустошь.

Они были уверены, что мне кинули то, что никому не нужно. Край света, куда и епископ без дружины не ездит. Лес, болота, вогулы, месяц пути по рекам. Земли у Москвы, как сказал мне тесть, столько, что она её сама не видела, и казна, отдавая её, не теряла ничего.

Я встал и поклонился Ивану в пояс.

— Благодарю, Великий князь. Принимаю.

Холмский поднял брови и повернулся к сыну, и Семён пожал плечами.

Лицо я держал. Мне это далось легко, потому что в голове у меня была карта, которой не было ни у кого в палате. Соль на Вычегде, где варницы можно ставить десятками. Медь по Каме, в песчаниках, и железо по Чусовой, какого на Руси ещё никто не плавил. А за Камнем, за Уралом, лежало то, за чем через сто лет род с моей фамилией пошлёт казаков на свои деньги. Я получал сто лет форы и льготу на пятнадцать, и всё это за долг, который мне и так не собирались платить.

Мамон смеялся над медведями. Пусть смеётся. Посмотрим кто будет смеяться последним.

Мария на меня не смотрела. Она смотрела на сына и, когда Иван сел, она что-то сказала ему тихо, и он кивнул.

Дума поднялась, когда поднялся Иван. Стражники вышли первыми, за ними князь, следом Мария, и она прошла мимо правой лавки, не повернув головы. Варлаам, выходя за ними, задержался у двери и кивнул мне. И я понял, что он зовёт меня на разговор.

* * *

К Варлааму я пошёл сразу, через площадь, две сотни шагов. Служка провёл меня в палату, где владыка принимал. Я сел на лавку у окна. Из окна был виден Успенский собор, белокаменный, с подпорками у северной стены.

Варлаам вошёл без посоха и без служек. Сел напротив, посмотрел на меня и вздохнул.

— Видел?

— Видел.

— Поставлен при Калите, полтораста лет назад. Своды дали трещину по весне, подпёрли брёвнами. Служу и каждый раз думаю, упадёт на меня или на людей?

— Новый ставить надо.

— Надо. Мастера мои, Кривцов с Мышкиным, давно просятся. Мы с Великой княгиней решили иначе. Послали через венецианцев в Болонью, к мастеру Аристотелю. Фиораванти его зовут. Говорят, он колокольню передвинул целиком, и она не рассыпалась. Ждём ответа, а может, и его самого, к будущему году.

Фамилию эту я вспомнил не сразу.

(От авторов: Аристотель Фиораванти (около 1415 — около 1486), инженер и архитектор из Болоньи, прославился тем, что передвигал и выпрямлял колокольни, не разбирая их. В нашей истории его пригласил Иван III в 1475 году, после того как новый собор московских мастеров Кривцова и Мышкина рухнул в мае 1474-го. Фиораванти построил Успенский собор Кремля в 1475–1479 годах, и он стоит до сих пор. В Москве он лил пушки и колокола, чеканил монету, ведал артиллерией и ходил с войском на Новгород в 1477–1478, на Казань в 1482 и на Тверь в 1485 году.)

Я сидел и прикидывал, что из этого выходит для меня. Литьё этот человек знал так, как мой литейщик Доброслав знает чугун. С ним можно было говорить о литье, а таких собеседников у меня было двое на всю Русь.

— Владыко, — сказал я, — когда он приедет, дай мне знать.

— Всенепременно.

— И ещё. Своим не давай ставить. Кривцову с Мышкиным. Рухнет.

Варлаам посмотрел на меня странно. Так на меня смотрели, когда я говорил, что руки надо мыть перед родами.

— С чего ты взял?

— Свод такой ширины на белом камне без железных связей не устоит. А железных связей у нас никто не делал.

Это было правдой, хотя и не всей. Он помолчал и кивнул.

— Подождём болонца, — сказал он и сложил руки на коленях. — Теперь к делу. Дочь.

— Дочь, — повторил я, уже прекрасно догадываясь о чём он хочет поговорить.

— Женишься на Олене?

— Нет, владыко, на Олене я не женюсь… и ты лучше меня понимаешь почему.

Варлаам промолчал, при этом давая понять, чтобы я озвучил свою мысль полностью.

И я сказал ему то, что мог сказать вслух — что есть Мария, что Олена, мать Арины, кузнецова дочь из Александрийска, и брак боярина с ней Дума не простит, а Думе я сегодня и так дал повод посмеяться.

— Хочу записать её Строгановой, как Анфису, мою старшую, она тоже вне брака родилась.

Варлаам потёр переносицу.

— Второй раз проще, дорога протоптана. — напомнил он мне про Анфису, и поднял палец. — В греческом требнике есть чин. Молитва на усыновление, по которой человек принимает дитя себе в дщерь перед алтарём, и Церковь это признаёт. Совершу сам, в домовой церкви, без огласки и без звона. В книгу запишем: Арина, дочь боярина Дмитрия Григорьева сына Строганова. Мать Олена Артёмова дочь. Вдовой или девицей писать не станем, оставим как есть.

— А наследство?

— Как у дочери. Приданое, что дашь. На род права нет, но его и у Анфисы нет, и у Ани, что от жены. Так у всех дочерей. Но опять же духовную грамоту никто не отменял.

— Согласен, — кивнул я.

— Не спеши соглашаться, — он сложил руки на животе. — Блуд есть блуд, сыне, и вторая дочь от него. Епитимья. Сорок дней поста, сухоядением, по сто поклонов на день, без причастия до Рождества. И вклад на новый собор. Пятьсот рублей.

— Владыко, ты в кабинете сидел, когда мне долг откладывали. Ты лучше всех в Москве знаешь, сколько у меня денег.

— Знаю.

— Тогда зачем называешь пятьсот?

— Чтобы было с чего торговаться, — сказал он без улыбки.

— Великий князь сегодня отдал мне медведей на Вычегде. Медведи серебром не платят.

Варлаам хмыкнул.

Торговаться я умел, и козырь у меня был. Стекло на торгу шло по цене серебра, а мне оно обходилось в песок, золу, дрова и работу Никиты.

— Серебра нет. Есть стекло. Оконницы в свинце, прозрачные, на все окна нового собора, сколько их у мастера выйдет. Это тысячи на полторы по торгу, если ты не забыл почём стекло. И сто рублей серебром через год.

— Стекло в собор, — повторил Варлаам. — Хорошо. И на палаты митрополичьи.

— Нет.

— На школу тогда. При Чудовом монастыре, окна там на север, детям темно читать.

— На школу дам.

— Поклоны…

— Пятьдесят, владыко. У меня плечи после дыбы. Сто поклонов в день я не выстою.

— Поклоны не сбавлю, — сказал он. — Сто. Можешь не до земли. Пост сбавлю, для недужного: сорок дней без мяса и вина, сухоядения не спрошу. До Рождества к причастию не подходи.