Пронский, пока я стоял, подвинулся на лавке на ладонь к Бельскому. Хромой, сидящий на лавке за ним, заметил это и подвинулся тоже. Бельский не шелохнулся. Местнический спор в Думе можно вести без единого слова, одними задницами.

Моё место было первым на правой лавке, у самой ступени, выше Холмских. Так сидел глава Думы. Я прошёл через палату и сел на него в последний раз.

Разговор смолк. Смотрели на меня все, кто сидел по левой стороне, и половина правой. Было видно, что все уже знали. За ночь слух дошёл до каждого подворья. Хромой смотрел на меня и улыбался в бороду. Старый Холмский посмотрел и отвернулся к сыну, и это было единственное, что я мог бы назвать сочувствием.

Шуйский вошёл последним и сел рядом со мной. Глаза он держал в пол. Я подвинулся, чтобы ему было просторнее, и он подвинулся тоже, в другую сторону.

— Дим…

— Сиди, — сказал я. — Всё в порядке.

Дверь открылась, и вошёл Варлаам.

Все поднялись разом. Владыка шёл, медленно опираясь на посох, и за ним шли двое служек. Он остановился посреди палаты и перекрестил всех сразу, а потом бояре стали подходить под благословение, в том порядке, в каком сидели. Первым, по месту, подходил я.

Варлаам поднял руку, перекрестил меня и подал руку для поцелуя. Я поцеловал.

За мной подошёл Холмский, поцеловал руку и отошёл, за ним Стрига, дальше остальные. Варлаам сел на отдельное кресло у стены, слева от ступеней, где ставили место для митрополита. В Думе митрополит сидел по особому случаю, и сегодня случай был: делили церковную долю с похода, десятину.

Мы сели. Шуйский помедлил, прежде чем опуститься рядом со мной, и опустился на самый край.

Потом открылась дверь за креслом — вошли стражники, за ними вошёл Иван Иванович, в тёмном кафтане, в шапке, и за ним Мария.

Палата встала и поклонилась в пояс. Иван прошёл к креслу, не глядя по сторонам, поднялся на две ступени и сел. Мария поднялась на одну ступень и села ниже и чуть позади него, по левую руку. Никто не разогнулся, пока Иван не поднял ладонь.

Тогда опустились на лавки и мы.

В палате никто не заговаривал, пока не заговорит Великий князь. И ждать пришлось недолго.

Перед ним лежал лист, и первые слова он прочёл по листу.

— Бояре. Князь Алексей Васильевич Шуйский с сего дня глава Боярской думы. Так я решил, и так тому быть.

Шуйский встал. Поклонился Ивану в пояс, потом повернулся ко мне и поклонился ещё раз, ниже, чем было нужно. Палата молчала.

— Дмитрию Григорьевичу Строганову, — продолжал Иван, — благодарность за службу. За Сарай, за Орду, которой больше нет, и за то, что привёл под мою руку князя Петра, Ахматова сына. — Он сделал паузу. — И за плен… то, что ты вынес на дыбе в Хаджи-Тархане, иной не вынес бы. Поправь здоровье, боярин. Москва это помнит.

По сути, меня отпускали с почётом, как раненого воеводу, при всей Думе. Я посмотрел на бояр. Те, кто ждал моего позора, сидели с одинаковыми лицами. Радоваться им было нечему, а огорчаться вслух было нельзя.

— «Умно, — подумал я. — Кто бы это ни придумал, умно».

Я встал и поклонился в пояс.

— Благодарю, Великий князь. Служил и буду служить.

Я опустился на лавку. Больше ничего говорить не требовалось, и я ничего не сказал. Про земли Иван не сказал ничего. Надеюсь, пока…

— Василий Иванович, — сказал Иван, — читай роспись.

Ощера встал с тетрадью и начал читать.

Добычи с похода вышло меньше, чем ждали все, и об этом знали все, кто собрался на Думу. Серебра в Сарае взяли одиннадцать тысяч с лишним, из них шесть ушли на корм войску ещё в мае, когда оно шло домой. Осталось около пяти. Табуны, двенадцать тысяч голов, половина уже разошлась по полкам в походе. Отары, тридцать тысяч, и из них, по росписи, до Москвы дошла едва треть, остальных съели. Полон дошёл до Москвы и роздан. Оружие, юрты, ковры, медь, котлы.

— Первым, по слову Великого князя, боярин Строганов.

Я сидел и слушал.

Доля моя вышла такой: табун в две тысячи голов и отара в пять тысяч, которые Ратмир угнал в Александрийск ещё в июле. Пятая часть от оставшегося серебра, тысяча рублей. Полон, сто восемьдесят душ, уже у меня: из тех, кого гнали в Москву, я сам отбирал мастеров и ремесленников. Тысячу серебром казна выплатит «когда сможет».

— «Когда сможет, — подумал я. — Знакомые слова».

Тысячу против тридцати двух тысяч семисот я считать не стал. Коней и овец посчитал. На торгу конь шёл рубля по полтора, овца по десять денег. Выходило тысячи три с половиной, если продавать всё, а продавать всё я не собирался, сено этим летом косилки дали на всю зиму. Полон я считать не стал: за мастера на торгу дают рубля два, а мне он за год отработает десять.

Всего выходило тысячи четыре с половиной, и из них серебром одна, и ту ещё надо было дождаться. Седьмая часть долга. Остальное висело на казне, называлось отложенным. Про земли ни слова, и я поймал себя на том, что жду этих слов сильнее, чем ждал своей тысячи.

Дальше Ощера читал остальных.

Шуйскому, большому воеводе, досталось восемьсот серебром и табун в тысячу голов. Холмским за передовой полк дали шестьсот и табун поменьше. Тверским вышло триста, и говорил за них Стрига. Бельскому за обоз и Долматову за пехоту дали по двести с небольшим. Рязанцам, двум тысячам сабель, долю отписали к рязанской грамоте, к договору, что я привёз из Рязани, и отдадут с ней, когда грамота пойдёт в Переяславль-Рязанский. Кара-Булату и его казанцам, что ходили с нами в поход, полагалось четыреста, говорить за них было некому из думных, и Ощера сказал, что долю отправят в Казань с гонцом. Ильдар, сын Кара-Булата и друг Ивана, стоял за стражниками и при имени отца выпрямился. Церкви шла десятина, и Варлаам кивнул и перекрестился. Вдовам павших доля шла из общей, по списку, который я привёз.

Потом начались споры.

Первым поднялся Долматов и сказал, что московские полки считали по сабле, а тверским и казанцам посчитали по тому, где кто стоял, и что это два разных счёта.

Шуйский об этом споре предупреждал ещё зимой. Теперь он встал, чтобы его погасить, и не смог. Говорил он правильно: счёт по сабле прост, счёт по месту ближе к правде, и решать Великому князю. Только говорил он это, глядя на Ощеру, и Долматов не садился.

Я поймал себя на том, что уже знаю, что надо сказать. Назвать Долматова по имени-отчеству, спросить про его павших, сказать цифру, и он сядет. Я открыл рот и закрыл. Думу вёл Шуйский. Вёл неуверенно, как ведут чужого коня, но вёл.

Долматов сел, когда Иван сказал «по месту».

Потом встал Мамон.

Долю ему урезали за то, что на смотр осенью он привёл людей меньше, чем обещал. Он говорил долго: люди болели, кони пали, обещал он по старому списку, а список был неверный. Говорил он складно, и половина левой лавки кивала.

Мария смотрела на сына и молчала, Мамона она будто не слышала: решать оставляла ему.

— Мамон, — произнёс Иван. — На смотре ты сказал: «Все мои». Я это помню, я там стоял. Доля по смотру. Садись.

Мамон опустился на место. Кивать на левой лавке перестали.

Хромой поднялся следом и завёл про то, что Строганову дали первому и больше всех, и что Шуйскому, большому воеводе, дали меньше. Говорил он палате и в мою сторону не глядел.

Ответил ему старый Холмский, не вставая.

— Строганов войско одел и кормил на свои. Сколько, Василий Иванович?

— Тридцать две тысячи семьсот, — ответил Ощера.

— Вот. Когда ты, боярин, оденешь войско на свои, тебе тоже дадут первому.

Хромой умолк и сел. Смеха не было, но Пронский кашлянул в кулак.

Последними поднялись Плещеев и Сабуров, одновременно, и оба про одно: кто выше записан в росписи. Ощера сказал, что записал по спискам полков, кто раньше в строй встал: Сабуров в октябре, Плещеев в ноябре. Оба посмотрели на меня. Я вспомнил пир у Марии в шатре, где эти двое сцепились из-за дедовых мест и задели Ратмира…

Ответил им опять Холмский, не вставая.

— Вы бы, молодцы, Ратмира Олеговича спросили. Он вас обоих клал по старшинству, помнит, кто первый лёг.