Потом хан сказал что-то страже. Двое взяли меня под руки, подняли и куда-то повели.

Я ждал, что скоро придётся спускаться по лестнице в подземелье, в ямы с сыростью. Меня тащили узкими побеленными коридорами, потом по лестнице, но вверх, потом ещё одним переходом.

И вскоре передо мной открылась дверь и меня втолкнули внутрь.

Комната была небольшая, шагов шесть на пять. Стены глиняные, побелены. На полу кошмы, поверх кошм подушки, штук пять. Низкий столик в углу и даже окно. Правда, в нём была вделана кованая решётка — четыре прута крест-накрест. За решёткой виднелся двор, через который меня недавно вели. Кони, люди, колодец, факелы по стенам, которые как раз зажигали. Сверху всё это смотрелось спокойнее.

Я подёргал прут, но тот был вмурован намертво.

На мой взгляд, решётка была единственным, что напоминало о плене. Всё остальное было чище половины боярских горниц в Москве.

Я сел на кошму, вытянул ногу и размотал повязку. Стежки держали. Нижний чуть сочился, но сукровицей, без гноя. Плечо я потрогать не мог, но оно не горело. Рука выше локтя зажила почти. Я замотал бедро обратно и стал ждать. Чего — не знал… и благо, что недолго.

Дверь без стука открылась. Вошла Нурбану, а за ней двое слуг, которые встали у входа и не поднимали глаз. Стражника в коридоре я тоже увидел, он стоял с копьём.

— Слуги заберут твою одежду, — сказала Нурбану. — Она грязная. Потом принесут тебе другую. — Она сделала паузу. — Также тебе принесут купель.

— Эмм… хорошо, — удивленным тоном произнёс я.

Она стояла, сложив руки, и ждала чего-то ещё.

— Я пленник или гость? — спросил я.

— Пленник, — не задумываясь ответила она.

— Тогда почему такой приём?

— Не могу знать.

— Да ладно тебе.

Она посмотрела на слуг, сказала им два слова, и они вышли. Дверь осталась приоткрыта, но за ней стоял только стражник, а русского он, судя по всему, не знал.

Нурбану переменилась. Плечи развернулись, подбородок поднялся, и взгляд… он был другим. Кроткой наложницы, которая лепетала перед ханом, в комнате больше не было.

— Слушай меня, Строганов, — сказала она. — Приём такой, потому что повелитель хочет от тебя того, что можно получить только от живого. Пока ты ему нужен, тебя моют и кладут на подушки. Как только ты станешь упрямиться, тебя отсюда выведут и скинут в яму.

— Опять от меня что-то нужно, — ехидным тоном проворчал я.

— Не строй из себя глупца, — она не повысила голос, но каждое слово выговорила отдельно. — Слухи о тебе дошли и до нас. Про огонь, который рвёт конницу, и про горшки, которые бросают руками. Хан желает получить твои знания. А когда ты скажешь ему «нет», а ты скажешь… О, я много видела на своём веку, и видела воинов, похожих на тебя. И что-то мне подсказывает, что скоро ты окажешься в наших пыточных.

Я промолчал. Спорить с ней было незачем.

— Откуда ты? — спросил я.

— Синоп. Мой отец был кадий (судья). Он служил ещё старым бекам. Потом султан Мехмед взял город, отец стал никем, а я стала товаром. Меня доставили в Кафу, а потом сюда. — Она сказала это с призрением, и подняв взгляд. — Я достаточно тебе рассказала.

— Русский у тебя хороший.

— Невольницы. Купцы. Здесь много русских, боярин. Больше, чем ты думаешь. Половина из них в рабских ошейниках.

Она посмотрела на дверь, и у неё в лице снова что-то дрогнуло, спина ссутулилась, глаза ушли в пол. Маска снова появилась на её лице.

— Но я надеюсь, — сказала она прежним тихим голосом, — что сурский палач проявит мудрость и не будет злить многоуважаемого хана.

После чего поклонилась и вышла.

— «Вот тебе и мышка», — подумал я, глядя на дверь.

Лохань принесли четверо.

Дубовая, с железными обручами, и воду в неё таскали вёдрами шесть или семь раз, пока не набралось по пояс. От воды шёл пар. Слуги вышли, и тогда вошли три девушки.

Молодые, лет по восемнадцать-двадцать, босые, в простых холщовых рубахах до колен. Одна татарка, с косами и с круглым лицом. Вторая смуглая, с тонким носом, черкешенка, вроде бы. Третья светлая. Волосы под платком, и она смотрела в пол так, как смотрят наши женщины, когда в избу зашёл чужой.

Сначала я хотел их выгнать.

Потом сообразил, что я пленник и не знаю имею ли я тут право кого-то гнать. Да и что будет с ними, если я их выгоню? Здесь за ослушание могли выпороть, а могли и хуже.

А потом я подумал о хане.

Это он всё придумал. Меня провели на верёвке через город, а потом дали мне подушки и горячую воду. И завтра я буду помнить хорошее и плохое. Хан играл на несколько ходов вперёд, и со мной это, к слову, работало.

Черкешенка что-то сказала и потянула с меня халат.

Я дал… ну а что мне оставалось. Рубаху снимали через голову. Когда её тянули, плечо дёрнуло, я зашипел, а татарка ойкнула и стала стягивать её осторожнее, по рукаву. Потом штаны. Тут я упёрся.

— Швы, — сказал я и показал на бедро. — Не мочить. Понимаете? Су… вода. Нельзя.

Слово «су» я откуда-то помнил. Черкешенка глянула на повязку, кивнула и что-то объяснила остальным. Меня посадили на край лохани, левую ногу оставили снаружи, на табурете, и мыли всё остальное.

Мыли, если честно, здорово.

Мочалкой из какой-то травы, с мылом, которое пахло чем-то сладким. Спину, где я сам себя достать не мог. Татарка тёрла ноги. Черкешенка занималась плечом, очень аккуратно, вокруг раны, ни разу не задев. Светлая мыла руки и грудь.

Как бы я не пытался думать о другом, но тело отреагировало, как надо.

В общем, реакция была та, которую под водой особо не спрячешь. Татарка увидела первой и прыснула. За ней черкешенка. Светлая покраснела до ушей, но и у неё дёрнулись уголки губ.

— Твою мать, — произнёс я и девушки засмеялись ещё громче.

Они были не из гарема, это я понял быстро. Слишком простые рубахи и слишком тёртые руки. Дворцовая челядь. Их, надо полагать, держали для гостей вроде меня и, судя по ловкости, я был не первым.

Светлая мыла мне правую руку, и я поймал её взгляд.

— Ты же русская? — тихо спросил я.

Она замерла на секунду. Кивнула, едва заметно. И тут же глазами показала на черкешенку, которая стояла у меня за спиной, и чуть повела пальцами: при ней нельзя.

Я кивнул.

Больше мы друг на друга не смотрели. Она домыла руку, окатила меня из ковша, и все трое, забрав тряпки, ушли. Лохань вынесли слуги. Мне оставили чистую рубаху, штаны из тонкой шерсти и серый халат без шитья, зато целый. И мягкие сапоги.

Я оделся сам, хотя правая рука ещё плохо шла в рукав, и сел на подушки у окна.

Вечером принесли еду.

Плов на медном блюде, с бараниной и морковью, горячие лепёшки из тандыра и кувшин кислого айрана. Я съел всё, до последнего зерна. Силы мне были нужны.

Потом я подумал об Иве, коротко, как думал каждый вечер. Выжила ли она? Что с Ратмиром? Где Барс? Ответов не было…

Спал я без снов и проснулся оттого, что в окно бил свет, и не сразу понял, где я. Но осознание быстро вернулось.

Позже принесли воду для умывания, в медном кувшине, и таз. Я умылся и как раз вытирал лицо, когда дверь открылась.

Вошла Нурбану и с ней старик.

Он присел рядом, взял моё запястье, и я почувствовал, как его пальцы легли на пульс. Считал.

— «Лекарь!» — догадался я. К слову, я очень удивился, что кто-то начинает осмотр пациента с измерение пульса.

Потом он размотал бедро.

Смотрел долго. Провёл пальцем вдоль швов, не касаясь. Дошёл до нижнего, с зазором, и брови у него поднялись. Он что-то спросил у Нурбану, та у меня.

— Он спрашивает, кто зашивал.

— Я.

Она перевела. Старик посмотрел на меня, потом снова на шов и что-то спросил.

— Он спрашивает, почему этот шов оставлен открытым.

— Чтобы гною было куда выходить.

Лекарь выслушал перевод. Потрогал край зазора, откуда выходила сукровица, поднёс палец к носу, понюхал. И одобрительно кивнул.