Глава 3. Терапия.

В терапевтическом отделении было непривычно, почти обидно тихо. После реанимации, где жизнь и смерть измерялись миллиметрами шкалы монитора и ритмом чужого дыхания, здесь казалось, что время просто остановилось. Никто не спешил к кровати с резкими командами, не мигали тревожные огни приборов, а за дверью не звучал тот постоянный, фоновый гул, к которому Артём уже почти привык. Здесь пахло так же лекарствами, антисептиком и накрахмаленным больничным бельём, но запах казался слабее, разбавленным дневным светом, который пробивался через высокие окна и ложился на стены длинными, пыльными полосами. Артём лежал, глядя в потолок, и пытался примириться с мыслью, что теперь его главная задача на ближайшее время заключается в том, чтобы просто лежать, дышать и не изображать из себя бессмертного. Последнее, как обычно, давалось тяжелее всего. Перелом грудины напоминал о себе тупой, ноющей болью при каждом глубоком вдохе, а на тумбочке лежал телефон, который он всё ещё не решался разблокировать до конца.

— Если вы будете так тяжело вздыхать, вы сами себе сломаете рёбра повторно, — раздался спокойный голос от двери.

Артём с трудом повернул голову. Женщина лет тридцати пяти стояла у порога с папкой в руках. Тёмные волосы были собраны в тугой пучок, белый халат застёгнут не до конца, а выражение лица говорило о том, что перед ней пациент, который уже успел нарушить как минимум половину рекомендаций.

— Я просто дышал, — хрипло ответил Артём.

— Именно это вам сейчас и положено делать. Только без попыток доказать, что лёгкие у вас железные, — она подошла к кровати и открыла историю болезни. — Елена Сергеевна Черных, ваш лечащий врач. Екатерина Валерьевна передала мне вашу анкету, поэтому не буду мучить вас повторным допросом с самого начала. Как боль? По шкале от нуля до десяти. Артём задумался, прислушиваясь к ощущениям.

— Четыре. В покое. Пять, когда вдыхаю.

— А при кашле?

— Давайте не будем портить друг другу настроение, — сухо предложил он.

Елена усмехнулась, что-то быстро записывая в карте.

— Значит, при кашле десять. Я уже знаю пациентов вашего типа. Тех, кто считает, что если они могут самостоятельно дойти до туалета, значит, уже полностью здоровы. Вы ведь человек, который при поступлении первым делом спросил про свой мотоцикл?

Артём молча смотрел на неё, чувствуя себя слегка разоблачённым. В ней не было той почти мистической, бесшумной сосредоточенности, к которой он привык в реанимации, глядя на Катю. Елена была живее, энергичнее и совершенно не склонна обращаться с ним как с хрустальной вазой. И почему-то это именно то, что ему сейчас было нужно.

— Самое страшное позади, Артём Сергеевич, — продолжила она, закрывая папку. — Но организм не забывает, что с ним произошло. Нам нужно восстановить дыхание, контролировать боль и постепенно увеличивать нагрузку. Поэтому никакого геройства.

— Я просто люблю конкретику. А теперь скажите, когда домой?

— Тогда конкретно: не сегодня. И не завтра. Вам повезло с травмами, но сердцу нужно время, чтобы прийти в себя после остановки. Так что наберитесь терпения.

Она направилась к двери, но Артём, глядя ей в спину, вдруг понял, что этот обычный, почти бытовой разговор о запретах и сроках стал для него первым глотком нормальной жизни за последние недели. Не о смерти. Не о реанимации. Просто о том, что ему нельзя вставать без разрешения. Следующие две недели прошли в вязком, тягучем ритме выздоровления. Время в больнице измерялось не часами, а осторожными прогулками по коридору: сегодня он доходил до окна, завтра — до поста медсестры, послезавтра уже мог пройти весь этаж, не останавливаясь. Грудь всё ещё болела, но дыхание становилось свободнее, а тупая боль постепенно уступала место ноющей усталости. Друзья продолжали приходить, превращая палату то в комнату отдыха, то в штаб по планированию будущих заездов. Они приносили новости с трассы, спорили о настройках подвески и старательно делали вид, что никто не помнит того чёрного неба и искореженного металла. Артём тоже делал вид, но с каждым днём это давалось ему всё сложнее.

И только один человек среди них не появлялся. Отец. Артём перестал спрашивать о нём после первого дня, потому что со временем ожидание стало слишком похожим на слабость, которую он не хотел в себе признавать. Он представлял эту встречу сотни раз: в одном варианте отец злится, в другом говорит, что испугался, в третьем вообще молчит. Но когда дверь палаты наконец открылась и на пороге появился отец, все заготовленные сценарии рухнули. Отец выглядел старше, чем Артём его помнил. Он не снял пальто, только расстегнул верхнюю пуговицу, словно собирался задержаться ровно на минуту. В руке он держал небольшой пакет, который молча поставил на тумбочку. За окном уже темнело, в коридоре негромко переговаривались медсёстры, а в палате повисла такая густая, давящая тишина, что казалось, будто она вот-вот треснет.

— Как ты? — наконец спросил отец, не глядя на него. — Живой, — коротко бросил Артём.

Отец кивнул, продолжая смотреть в окно. Артём смотрел на его профиль, на новые глубокие морщины у глаз, и вдруг понял, что злится. Злится на это молчание, на то, что отец стоит так, будто они просто расстались утром на кухне, а не на том, что несколько недель назад Артём лежал на асфальте с остановившимся сердцем.

— Ты мог прийти раньше, — тихо, но ядовито сказал Артём.

Отец медленно повернул голову. — Я знал, что ты в надёжных руках.

— Ага.

— Что «ага»?

Артём пожал плечами, чувствуя, как в груди разгорается тяжёлое, липкое чувство.

— Ничего. Просто интересно. Ты хоть раз подумал, что я могу не выкарабкаться? Или просто ждал, пока я сам себя убью, чтобы сказать: «Я же говорил»?

Отец резко поднял глаза. В его взгляде не было привычного холодного превосходства. Там было что-то другое, от чего Артёма вдруг пронзило внезапным, острым чувством вины. Он увидел, как напряглась челюсть отца, как тот тяжело, с шумом выдохнул.

— Ты действительно думаешь, что я ждал твоей смерти? — голос отца дрогнул, и в этой дрожи было столько непрожитой, накопленной боли, что Артём отвёл взгляд. — Думаешь, мне было всё равно?

Артём промолчал. Отец провёл ладонью по лицу и на несколько секунд замер, будто собирался с мыслями. Он выглядел непривычно растерянным, и от этого Артёму стало ещё тяжелее.

— Я приехал почти сразу, — тихо сказал он. — Только к тебе не пошёл.

Артём поднял глаза.

— Почему?

— Потому что мне сказали, что ты без сознания. Что состояние тяжёлое. И я… — отец запнулся, словно само признание давалось ему с трудом. — Я понял, что боюсь тебя увидеть таким.

Артём усмехнулся, но в усмешке не было ничего весёлого.

— Значит, проще было не приходить?

— Проще? — отец посмотрел на него. — Ты думаешь, я всё это время спокойно сидел дома?

— А что мне думать? Я лежал здесь. Дни шли. Все приходили. Друзья, механики, даже люди, которых я видел пару раз в жизни. А тебя не было.

Отец опустил взгляд.

— Я каждый день звонил врачу.

— Мне от этого было очень тепло.

— Я знаю, — неожиданно спокойно ответил отец. — И понимаю, что этого недостаточно.

Эта фраза застала Артёма врасплох. Обычно отец спорил до последнего, объяснял, почему прав, и никогда не признавал, что чего-то сделал недостаточно.

— Я не умею это показывать, — продолжил он после паузы. — Никогда не умел. Ты это знаешь.

— Знаю.

— Когда умер твой дед, я тоже почти ничего не говорил. Когда умерла твоя мать… — он замолчал и отвёл взгляд к окну. — Наверное, я решил, что если держать всё внутри, то остальным будет проще.

Артём почувствовал неприятный ком в горле.

— Только со мной это не работает.

— Теперь я это понимаю.

Несколько секунд они молчали.

— Я боялся, Артём, — наконец сказал отец. — Боялся, что не успею. Стоял в коридоре реанимации и думал, что, возможно, это последний шанс сказать тебе что-нибудь важное. И не мог придумать ни одного нормального слова.