— Слышите меня? — её голос был спокойным, но в нём слышалась та самая невидимая нить, которая удерживала его на этом свете. Артём медленно, почти незаметно кивнул. — Хорошо. Тогда просто смотрите на меня. Не в потолок. На меня. Он снова кивнул, жадно ловя её взгляд.

Екатерина Валерьевна — как он позже узнает её имя — говорила негромко, почти буднично. Но для Артёма этот будничный тон сейчас звучал как чудо. Перед ней лежал не просто пациент, а человек, который заглянул за грань и которого она оттуда вернула. Она задала несколько простых вопросов. Как его зовут. Где он находится. Что он помнит. На часть вопросов Артём ответил едва заметным движением ресниц, на остальные просто смотрел на неё, пытаясь удержать не столько смысл слов, сколько её присутствие. Когда она спросила, знает ли он, какой сегодня день, он нахмурился. В его голове время остановилось на том самом повороте.

Не знал. Катя не стала настаивать. Она проверила реакцию зрачков, попросила следить за её рукой. Всё это происходило спокойно, профессионально, но Артём с каждой секундой всё яснее понимал: он сейчас абсолютно беззащитен. Он полностью в её власти. Он попытался поднять руку, чтобы коснуться её халата, убедиться, что она не мираж. Катя мгновенно перехватила его запястье. Её пальцы были прохладными.

— Не надо.

Он замер. Под маской лица не было видно, но в глазах мелькнуло строгое предупреждение. Артём перевёл взгляд на капельницу, где размеренно капала прозрачная жидкость. Потом на своё неподатливое, чужое тело. Потом снова на неё. Внутри закипало бессильное, липкое бешенство. Ему хотелось спросить, что там, на трассе. Что было в темноте. Почему она смотрит на него так, будто знает его насквозь. Но он не мог издать ни звука.

Катя, казалось, прочитала его отчаяние. — Вы в больнице. Авария была тяжёлой. Многочисленные переломы. Сердце останавливалось, Артём. Но вас удалось реанимировать. Сейчас вы под наблюдением, и пока всё идёт так, как должно.

Сердце останавливалось. Эти слова повисли в воздухе. Артём закрыл глаза. Он вспомнил тот холод. И вспомнил, как из этого холода его вытащили эти глаза. Он снова открыл их. Катя всё ещё была рядом. Его маяк. Он попытался что-то сказать, сдвинув пересохшие губы.

— Не надо, — повторила она мягче, и в уголке её глаз на мгновение мелькнула тёплая искра. — Голос пока побережём.

Он недовольно нахмурился. Впервые в жизни ему захотелось возразить, настоять на своём, но тело предало его. — Можете сердиться на меня позже, — тихо добавила она. Артёму неожиданно, вопреки боли и слабости, захотелось улыбнуться. Но мышцы лица отозвались тяжёлой усталостью, и он отказался от этой затеи, просто продолжая смотреть на неё.

За дверью прошуршали колёса тележки, послышались приглушённые голоса. Палата наполнилась привычными больничными звуками, делая происходящее почти обыденным. Только для Артёма ничего обычного больше не существовало. Мир раскололся на «до» и «после». Он ещё не знал, сможет ли снова сесть на мотоцикл. Не знал, что скажет отец. Но один вопрос пульсировал в висках, заглушая боль в груди: Кто она?

Женщина заметила его изучающий взгляд. — Екатерина Валерьевна Золотовская, — представилась она. — Врач-анестезиолог-реаниматолог.

Екатерина. Золотовская. Он медленно повторил про себя её имя, словно запоминая заклинание. Почему-то оно сразу обрело вес, стало важным. Катя поправила капельницу и отошла от кровати. Артём провожал её взглядом, чувствуя, как с каждым её шагом к двери внутри него нарастает странная, иррациональная паника. Он не хотел, чтобы она уходила. Там, за дверью, снова начиналась та самая пустота. Она дошла до ручки, обернулась. Их взгляды встретились. На несколько секунд, которые показались Артёму вечностью. Потом дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Артём остался один. Он закрыл глаза, и страх отступил. В темноте больше не было холода. Там были только её глаза. Это было первое воспоминание о жизни после смерти.

В следующие сутки время перестало существовать. Оно измерялось не часами, а мучительными пробуждениями. Организм, словно по кусочкам, собирал себя заново. Даже собственный голос возвращался как незваный гость — сначала хрип, потом шёпот. Артём ненавидел это состояние. Он, привыкший одним движением руля уводить мотоцикл из заноса, одним звонком решать чужие проблемы, теперь зависел от милости медсестры, которая разрешала ему сделать глоток воды. Эта беспомощность унижала и злила до дрожи в руках.

На третий день ему впервые разрешили приподнять изголовье.

— Не геройствуйте, — сказала медсестра, поправляя подушку.

— Я просто сел, — хрипло огрызнулся он.

— Вот и продолжайте просто сидеть.

Он стиснул зубы, но промолчал. Спорить было бессмысленно. За окном лил дождь. Серый, холодный, размывающий мир до состояния акварели. Артём смотрел на капли, бегущие по стеклу, и вдруг с тошнотворной ясностью почувствовал фантомную вибрацию руля в ладонях, запах горелой резины и тот восторг свободы, который всегда дарила трасса. А потом память подло подкинула ему момент удара. Артём зажмурился, отгоняя картинку разлетающегося пластика и боли. Впервые в жизни он не хотел вспоминать дорогу.

Телефон принесли ближе к вечеру. Экран разрывался от уведомлений. «Брат, держись». «Мы думали, ты не выкарабкаешься». Кто-то прислал фото искореженного мотоцикла. Артём смотрел на эти сообщения, и они казались ему чужими. Будто это всё случилось с кем-то другим. Он заблокировал экран. Не было сил играть в сочувствие. Дверь открылась, и в палату ворвался шумный ветер в виде Дениса и его друга.

— Ну наконец-то! — Денис расплылся в улыбке, но тут же осёкся, заметив бледность Артёма.

— А мы уже думали, ты решил сменить карьеру.

— На какую? — тихо спросил Артём.

— На профессионального пациента.

Они поставили на тумбочку пакет, начали шутить, но Артём видел, как они берегут его, как боятся задеть тему аварии. Наконец Денис не выдержал:

— Ты сам помнишь?

— Только до удара. Дальше — ничего.

— Тебе повезло, — выдохнул Денис. — Могло быть гораздо хуже.

Артём горько усмехнулся. Он-то знал, насколько «хуже» могло быть. Он там был.

— А отец приезжал? — спросил он вдруг.

В повисшей тишине повис гул монитора. Денис отвёл взгляд. Этого было достаточно. — Мы его не видели, — осторожно ответил друг. Артём кивнул, глядя в окно. Странно, но внутри не было острой боли. Лишь тяжёлая, свинцовая пустота. Он ждал этого. И то, что его ожидания оправдались, ранило сильнее любого удара об асфальт. Отец узнал. И ему нечего было сказать своему сыну, который лежал в реанимации.

— Ладно, — глухо произнёс Артём. Когда друзья ушли, палата давила на него своей стерильной тишиной.

— Как себя чувствуете? Он вздрогнул. У кровати стояла Екатерина Валерьевна. Артём посмотрел на неё, и свинцовая тяжесть в груди вдруг начала отступать.

— Уже могу разговаривать, — тихо сказал он.

— Я заметила.

— Значит, скоро выпишете?

— Не так быстро.

— Жаль.

Катя посмотрела на него поверх маски, и ему показалось, что она видит его насквозь. — Вы удивительно нетерпеливый пациент.

— Я не привык лежать без дела.

— Придётся привыкнуть.

Когда она закончила осмотр и направилась к двери, Артём неожиданно для себя выпалил:

— Вы меня спасли?

Катя остановилась. — Вас спасала вся бригада, Артём.

— Но вы были первой, кого я увидел.

Она молчала секунду, а потом сказала так тихо, что он услышал это сердцем:

— Значит, вам повезло с первым человеком. И вышла.

Артём смотрел на закрывшуюся дверь. Он поймал себя на мысли, что ждёт её. Ему просто было нужно, чтобы она была рядом. Потому что с ней мир переставал быть враждебным. Через несколько дней его перевели в обычное отделение. Когда каталка покатилась по коридору, Артём впервые увидел больницу не снизу вверх. Мимо проплывали люди, окна, двери. Обычная жизнь, которая крутилась вокруг, не замечая его маленькой личной трагедии. Он повернул голову к окну. Снова шёл дождь. Но теперь, глядя на серое небо, он не чувствовал холода. Он вспоминал тёмные, спокойные глаза с тонкими стрелками. Он ещё не знал, как сложится его жизнь дальше. Но он точно знал одно: именно эти глаза останутся его самым ярким воспоминанием. Тем самым, ради которого стоило возвращаться из темноты.