Кто-то кричал. Кто-то бежал. Где-то далеко слышался двигатель ровный, настойчивый, он не останавливался. Артём почему-то подумал, что это тот чёрный мотоцикл. Он не остановился. Уехал. Здесь нечего было делать. Здесь вообще никому нечего было делать. Перед глазами поплыли световые пятна. Фары. Фонари. Чьи-то ботинки. Небо. Он снова попытался вдохнуть. Грудь не поддалась. И тогда он услышал. Сначала это был просто шум глухой, ритмичный, как удары в закрытую дверь. Потом шум стал громче, отчётливее, и Артём понял, что это его сердце. Оно билось где-то в ушах, в горле, в висках — везде сразу. Быстро, слишком быстро. Как будто пыталось успеть за чем-то, что уже уходило. Каждый удар отдавался в груди тупой болью, и с каждым ударом кровь подступала к горлу сильнее.

Артём лежал на асфальте, чувствуя, как холод пробирается под куртку, как липкая кровь стекает по шее, как сердце его собственное, живое, испуганное сердце — бьётся всё громче и громче, заполняя собой всё пространство. Он слышал его так отчётливо, будто оно было единственным звуком в мире. И в этом звуке было что-то настолько отчаянное, настолько человеческое, что Артём вдруг понял: он умирает. Сейчас. На этом холодном асфальте, под этим неправильным чёрным небом, с кровью на губах и сердцем, которое бьётся так громко, что, кажется, сейчас разорвётся и вдруг подумал совершенно не к месту:

Вот же идиот.

Не «я умираю». Не «как там отец». Не даже «больно». Потому что отец теперь будет невыносимо прав. Потому что он, Артём Кравцов, тридцати двух лет от роду, валяется на асфальте старого ипподрома, и всё, что у него осталось, это вкус крови во рту и звук собственного сердца, которое почему-то решило, что оно здесь главное.

А потом стало совсем тихо.

Сердце сделало ещё один удар -тяжёлый, глухой, как будто через силу. Потом ещё один. Потом пауза. Долгая. Слишком долгая. Артём успел подумать, что пауза - это плохо, что сердце не должно молчать. Что он ещё не закончил. Что...

А потом темнота забрала его.

Сознание возвращалось к Артёму медленно и беспорядочно, словно кто-то пытался нащупать выключатель в совершенно незнакомой комнате. Сначала он услышал голоса, приглушённые и искажённые, будто доносившиеся из-за толстой стены. Отдельные слова иногда прорывались сквозь этот гул, но тут же теряли смысл и растворялись среди других звуков. Затем появился резкий больничный запах — антисептик, металл, спирт, что-то лекарственное, от чего неприятно свело желудок.

Он попытался открыть глаза, но веки оказались слишком тяжёлыми. Хотелось просто лежать и не делать ничего, потому что любое движение казалось сейчас совершенно бессмысленным, а тело будто перестало принадлежать ему. Где-то совсем рядом монотонно пищал монитор. Этот звук почему-то раздражал больше всего. Он повторялся через одинаковые промежутки времени, настойчиво напоминая о себе, и Артёму вдруг захотелось дотянуться до аппарата и выключить его, хотя он даже не представлял, где находится. Он снова попытался вдохнуть. Воздух вошёл с трудом, обжигая грудь изнутри, и вместе с болью вернулось воспоминание о трассе: свет фар, скользкий блеск асфальта, резкий рывок мотоцикла, который вдруг перестал слушаться, и удар, после которого всё вокруг перевернулось.

— Артём?

Женский голос прозвучал совсем рядом. В нём не было ни тревоги, ни растерянности, хотя вокруг явно происходило что-то серьёзное. Голос был спокойным и уверенным, словно человек, которому он принадлежал, точно знал, что делать. Артём с трудом разлепил глаза. Сначала перед ним возникло расплывчатое белое пятно, затем потолок, залитый холодным светом, а после него — лицо, почти полностью скрытое медицинской маской.

Он не смог рассмотреть его. Зато глаза видел отчётливо. Тёмные, внимательные, сосредоточенные. Над ними тянулась тонкая чёрная линия подводки, немного смазавшаяся после долгих часов работы, и эта деталь почему-то казалась совершенно неуместной среди белых стен, медицинских приборов и людей в одинаковой форме. Артём смотрел на эти глаза и никак не мог понять, почему они кажутся ему знакомыми. Наверное, потому, что всё остальное вокруг постепенно расплывалось. Белый потолок, яркий свет, голоса, металлический звон — всё смешивалось в один бесконечный поток, тогда как её взгляд оставался удивительно чётким.

Женщина наклонилась ближе.

— Артём, вы меня слышите?

Он хотел ответить, но вместо слов из горла вырвался сухой, почти неслышный хрип.

— Не пытайтесь говорить, — сказала она, и в её голосе появилась мягкая настойчивость человека, привыкшего не спорить с обстоятельствами. — Просто смотрите на меня.

Он снова посмотрел ей в глаза. За её плечом кто-то быстро прошёл, загремела металлическая тележка, в коридоре хлопнула дверь, и сразу несколько голосов одновременно что-то сказали друг другу. Вокруг продолжалось движение, врачи торопились, аппаратура мерно подавала сигналы, но Артём почти перестал замечать происходящее.

Он видел только её.

— Дышите спокойно.

Он попытался сделать вдох, хотя каждый раз грудь отзывалась болью.

— Вот так. Хорошо.

Она говорила с ним так, словно была совершенно уверена, что он справится. В её взгляде не было ни жалости, ни страха, и почему-то именно это оказалось самым успокаивающим. Артём не знал, сколько прошло времени. Может быть, несколько секунд, а может, несколько минут. Сознание снова начинало ускользать, звуки становились глуше, а белый свет постепенно растворялся в темноте.

Он успел подумать, что хотел бы увидеть её лицо. Хотя бы один раз. Но прежде чем эта мысль успела оформиться, взгляд снова зацепился за глаза. Тёмные. Спокойные. С тонкими чёрными стрелками, которые почему-то казались ему сейчас важнее всего остального.

— Не отключайтесь, Артём.

Он хотел спросить, кто она, но уже не смог. Её голос становился всё дальше, а сознание снова проваливалось в темноту. И всё же, прежде чем окончательно потерять связь с окружающим миром, Артём успел понять одну странную вещь: из всего, что произошло с ним этой ночью, он почему-то запомнит именно эти глаза.

Глава 2. Останьтесь со мной.

Сознание возвращалось к Артёму медленно и мучительно. Его словно тянули со дна ледяного океана, но всякий раз отпускали раньше, чем он успевал сделать вдох. Сначала приходил гулкий, ватный шум, затем мерный, безжалостный писк аппарата, потом — невыносимая тяжесть собственного тела и песок во рту. Иногда сквозь эту пелену прорывались голоса, но слова вязли в сознании, а попытка открыть глаза тут же отбрасывала его обратно в липкую, всепоглощающую темноту. В какой-то момент ему показалось, что он снова там, на трассе. Холодный, шершавый асфальт впивается в спину. Свет фар слепит, бьёт в глаза. Тяжёлое, хриплое дыхание, которое никак не может найти ритм после чудовищного удара. Он попытался пошевелиться, и грудь пронзила такая острая, настоящая боль, что сон окончательно испарился. Страх. Животный, первобытный ужас перед тем, что сейчас снова провалится в чёрную пустоту. Артём рывком открыл глаза. Первые несколько секунд он смотрел на ослепительно белый потолок, не понимая, почему он такой ровный и чужой. Потом фокус дрогнул, и он заметил край медицинского светильника, прозрачную трубку, уходящую к вене на руке, и крошечный датчик на пальце. Больница. Он жив.

Память возвращалась рваными, болезненными вспышками. Мотоцикл. Скорость, ветер, поворот. Ослепляющая вспышка и хруст ломающегося металла. А потом — тишина и холод. Он попытался сглотнуть, но пересохшее горло отозвалось болью, словно он глотал битое стекло. Хотел позвать, закричать, убедиться, что он здесь, но голос не подчинился. Из горла вырвался лишь жалкий, сухой хрип.

— Не пытайтесь говорить.

Он с трудом повернул голову. Женщина стояла у изголовья кровати, её внимание было приковано к монитору. Белый халат, медицинская маска, туго собранные волосы. Лица не было видно, но когда она подняла на него взгляд, Артёма словно ударило током. Он узнал эти глаза. Сразу. Безо всякой памяти. Те самые из темноты. Из того самого момента, когда он переставал быть собой. Артём смотрел на неё, не моргая, пока рассеянное сознание наконец не связало мистический ужас того мгновения с реальностью этой палаты. Она была здесь. Та самая женщина, чей голос стал его единственным якорем, пока он уходил в никуда.