Забрался Лисе на нос и начал:

— Я от дедушки ушёл,

Я от бабушки ушёл,

От мусора ушёл,

От авторитета ушёл,

Я вообще легенда, детка,

Мне никто не указ!

Лиса хлопает ресницами:

— Ой, как мило! А можно ещё разочек? Только сядь мне на язычок, а то совсем не слышно.

Колобок такой:

— Ну ты чё, реально? Это уже какой-то странный движ...

Но Лиса уже достала из сумочки клофелин, улыбнулась своей самой невинной улыбкой и сказала:

— Расслабься, малыш, это просто витаминка для хорошего настроения.

Колобок, который слишком поверил в собственную бессмертность, повёлся на развод.

Лиса подсунула ему поддельный коктейль, Колобок сделал глоток, и тут его начало жёстко вырубать.

— Братва... кажется... меня... заскамили...

И всё. Контент закончился.

Мораль истории

Не катайся по лесу без документов.

Не спорь с продажными участковыми.

Не нарывайся на авторитетов.

И главное — если незнакомая рыжая тётка с подозрительной улыбкой предлагает тебе витаминку, не ведись на её мутки, братан!

А ещё помни: даже если ты легенда района, у тебя всё равно может оказаться минус IQ и плюс один летальный кринж.

О`Генри

Если вы когда-нибудь бывали в штате Индиана или, скажем, в окрестностях сонных переулков Коннектикута, вам наверняка знаком тот особый тип пожилых джентльменов, чей банковский счет внушает искреннее сочувствие даже уличным бродягам.

Старик Хэммонд и его супруга Марта проживали в ветхом коттедже, где из съестных припасов в тот вечер водились лишь пыль веков, оптимизм да полфунта пшеничной муки сомнительного помола, выскребенной Мартой из самого темного угла сусека. Мука эта, замешанная на бережно сохраненных каплях сметаны и сдобренная щепоткой соли, была призвана спасти супругов от малопочетной голодной смерти.

Спустя час из раскаленного жерла плиты на свет явилось круглое румяное создание. Оно источало умопомрачительный аромат поджаристой корочки и обладало тем беззаботным выражением физиономии, какое бывает лишь у людей, только что обналичивших фальшивый чек на крупную сумму. Марта выставила его остывать на подоконник.

И здесь Судьба, величайший драматург всех времен, сделала свой первый ход.

Сдобный джентльмен, которого мы для краткости будем именовать Колобком, вовсе не разделял сентиментальной привязанности стариков к домашнему очагу. Едва утренний бриз коснулся его боков, он оценил гравитацию, скользнул с подоконника на завалинку, оттуда в траву — и покатился прочь по пыльной дороге навстречу блеску и соблазнам большого мира.

Первым, кто попытался наложить арест на его золотистое имущество, был Заяц — робкое существо в поношенном сером пальто, явно страдающее хронической нехваткой калорий. — Стой, аппетитный кусок теста! — пролепетал он, нервно шевеля усами. — Я намерен совершить акт гастрономического насилия. — Мой длинноухий друг, — парировал Колобок с небрежностью завсегдатая бродвейских салонов, — вы упускаете из виду суть вещей. Позвольте мне исполнить вам одну маленькую балладу о свободе, дефиците муки и бессилии старческого надзора.

Он запел. Голос его звенел дешевой медью, но в нем было столько дерзкой уверенности, что ошеломленный Заяц застыл с открытым ртом. Пока тот переваривал метафоры, Колобок уже скрылся за поворотом.

Точно такой же трюк — дешевый, но безотказный, как распродажа залежалого ситца — он с блеском повторил с угрюмым Волком, напоминавшим сборщика долгов в неудачный вторник, и с грузным Медведем, чья репутация в лесу держалась исключительно на массе тела и полном отсутствии фантазии. Каждый из них остался с носом, тогда как наш герой катился все дальше, опьяненный собственной гениальностью. Он возомнил себя Наполеоном кулинарного мира, неуязвимым для зубов и ножей.

Но законы драмы неумолимы. На сцене появилась мисс Лиса.

Она сидела на пне под старым вязом в великолепном рыжем манто из натурального меха, источая тонкий аромат французских духов и абсолютной благопристойности. В ее глазах светился тот кроткий и невинный интерес к ближнему, который обычно предшествует потере бумажника.

— Амиго! — самоуверенно крикнул Колобок, подкатившись вплотную. — Приготовься слушать! Я ушел от двух пенсионеров, одного грызуна, матерого хищника и хозяина тайги! И уж от тебя... — О, сэр, — прервала его Лиса бархатным голосом, в котором слышался легкий южный акцент. — Не откажите в любезности повторить эти чарующие звуки чуть ближе. Увы, проклятый ревматизм и возраст лишили меня прежней остроты слуха. Не могли бы вы взойти на этот скромный пьедестал — скажем, на кончик моего носа — и спеть еще куплет? Мир так редко балует нас истинным искусством.

Самолюбие — это ахиллесова пята любого провинциального триумфатора. Колобок, польщенный до глубины своей пористой души, не почувствовал подвоха. С грацией циркового акробата он вспрыгнул прямо на влажную черную пуговку лисьего носа, набрал в грудь побольше воздуха и затянул: — Я Колобок, я...

Раздался короткий сухой щелчок, похожий на звук захлопнувшегося портмоне.

Лиса изящно промокнула пасть шелковым платочком, бросила взгляд на ясное небо и неторопливо пошла по тропинке в глубь чащи. Ей очень не хватало чашки доброго черного кофе, но в целом она нашла этот утренний круассан вполне сносным.

Марк Твен

Если бы старик Сэм Клеменс взялся за эту историю на берегу Миссисипи, она звучала бы примерно так:

Если вы когда-либо имели несчастье слушать благочестивые воскресные проповеди о смирении плоти, то бросьте это пустое занятие. Лучше послушайте правдивую историю об одном круглом малом, у которого наглости и задора было ровно столько же, сколько в двенадцатилетнем мальчишке, только что сбежавшем с уроков грамматики.

Жили-были в глухом углу нашего графства старик со своей благочестивой супругой. Старик был джентльменом из тех, кто предпочитает весь день сидеть на завалинке, жевать табак и рассуждать о бренности бытия, перекладывая всю тяжелую работу на Провидение и собственную жену.

В один прекрасный день в доме не осталось ни пенни, ни крошки табака, а в желудках заурчало так громко, что старик испугался, как бы соседи не приняли это за раскаты Страшного суда.

— Слушай, старуха, — сказал он, сплюнув через забор прямо на задремавшего цыпленка. — Поскреби-ка по сусекам. Если хорошенько помести по углам нашего заброшенного амбара, там наверняка наберется горсть-другая муки пополам со старой паутиной и дорожной пылью. Замеси нам чего-нибудь сытного, иначе мы протянем ноги раньше, чем наступит сезон сбора хлопка.

Старуха, привыкшая к подобным распоряжениям, вымела амбар с таким усердием, будто искала потерянную совесть своего мужа. Наскребла муки, плеснула сметаны, слепила круглый шар и сунула его в печь.

То, что вышло из печи, здешние жители окрестили бы Колобком, но по сути своей это был самый круглоголовый, подрумяненный и бесстыжий пройдоха, какого только производило на свет кулинарное искусство.

Старуха выложила его остывать на подоконник — и это была ее главная ошибка. Всякий, кто хоть раз пытался удержать на подоконнике свежеиспеченную сдобу или молодого Тома Сойера, знает: свежий воздух дурно влияет на послушание.

Колобок полежал с минуту, поглядел на зеленые холмы, на пыльную дорогу, ведущую прямиком к реке, прикинул свои шансы закончить дни в беззубых ртах двух дряхлых грешников и решил, что это чертовски скверный финал для столь выдающейся личности.

Шлепнувшись на траву, он покатился прочь.

Первым, кого он встретил в придорожном бурьяне, был Заяц — трусливая, нервная тварь с вечно дергающимся носом, напоминавшая приходского клерка, пойманного на мелкой краже церковных свечей.

— Эй, кругляш! — пискнул Заяц. — Стой, я намерен тебя сожрать!

— Попробуй, догони, меховой святоша, — дерзко ухмыльнулся Колобок. — Я от деда ушел, я от бабки ушел, а от такого косого неудачника, как ты, уйти — это даже не грех, а обыкновенная гигиена.