– Султан улетает послезавтра, я хотел бы лететь с ним, вот только одна вещь…

– Какая?

– Мои кредитные карты.

– А что с ними?

– Исчерпаны.

– Вот как? Пап, что там у тебя с деньгами? Что-то не так?

– А что?

– Ну это же ты звонишь попросить меня купить тебе билет.

– Не хочешь помочь, так и скажи.

– Я не это говорю.

– Ну вот, значит, надо заказать билеты. Но покупать их накануне будет дорого.

– Насколько дорого?

– Ну, скажем, пять тысяч?

Не эта цифра меня смутила, а его этакий пресыщенный тон.

– Пап, а что значит «исчерпаны»? У тебя же «амекс платинум», там же нет лимита?

– У меня его больше нет, – ответил он небрежно.

– А что случилось?

– Я перестал платить, и карту аннулировали.

– А почему ты перестал платить по «амексу»? Что происходит?

– Долго рассказывать.

– Султан упоминал, что у тебя какие-то неприятности с деньгами. Какие – он говорить не стал. Сказал, что ты мне расскажешь. – Я ждал, отец молчал в трубку. – Ты не хочешь мне рассказать, в чем дело?

Ответ был кратким:

– Нет.

– Может быть, все-таки надо рассказать?

– В другой раз.

– Пап…

– Я для тебя очень много сделал. Сколько денег я тебе выдал за многие годы? И не задавая вопросов. «Папа, мне…». А сейчас я попросил, и ты ведешь себя так, будто я тебе что-то должен? Все, забудь! Проехали!

– Да ладно, я куплю тебе билеты.

– И без вопросов!

– Окей.

– Я твой отец!

– Я же сказал – окей.

– Ладно, спасибо. Как ты будешь это делать? В смысле, может, дашь мне данные своей кредитной карты, чтобы я сам заказал?

– Пошли мне мейл с деталями, и я все сделаю.

Он поколебался, потом сказал «хорошо» и повесил трубку.

Через двадцать минут я получил обещанный мейл. Отец соврал про дату вылета, которая была еще через три дня, соврал насчет отсутствия билетов дешевле. Поиск в сети мне показал большой выбор из не менее чем полудюжины рейсов на ту же дату, и в основном не дороже полутора тысяч долларов. Но Султан летит «Эмиратами» в Лахор, объяснил он мне, когда я перезвонил, и ему надо на тот же рейс, чтобы лететь вместе. Спорить с ним мне не хотелось. Я продиктовал ему данные своей кредитной карты, и он сам купил себе билет – пять тысяч семьсот долларов с налогами и сборами.

На следующий день он позвонил с еще более настораживающими новостями. Он изменил дату своего рейса в Нью-Йорк и будет завтра днем. Он взял 25 двести пятьдесят долларов с моей карты на оплату замены, надеется, что я не против. И свободен ли я в этот день, чтобы поужинать? Да, я буду свободен. Хочет ли он переночевать у меня? Нет, ответил он весело, он себе заказал номер в «Плазе». У них была специальная скидка, и он не смог устоять.

– Ты это тоже с моей карты оплатил? – спросил я в раздражении.

– Я надеялся, что ты не против.

Не знаю, как отец зарезервировал столик в «Илевн Мэдисон-парк» на семь часов вечера в четверг. Я там был только во время ланча – что вполне естественно, с Риазом, – за столиком в нескольких футах от Джеймса Мердока, его жены и Эрика Шмидта из «Гугла». Днем свободных столиков не было, и я помню, как Риаз мне сказал, что во время ужина тут еще плотнее. Как-то отец раздобыл столик. Этот выбор меня не удивил. Его стремление подчеркнуть собственный статус было у него таким же врожденным, как пенджабский акцент. Теоретически рассуждая, я ничего не имел против того, чтобы поужинать в «Илевн Мэдисон-парк», где ужин на двоих вполне мог облегчить наши карманы на три куска. Но почему сейчас? Зачем эта ненужная роскошь, когда у него больше нет денег ее оплачивать? Многие годы я слышал рассказы о старении родителей моих друзей, о причудливых настроениях, ночных страхах, тревожных провалах в памяти, неожиданных новых наклонностях, новых пестрых красках личности. Я полагал, что поведение отца в отношении денег хотя бы частично связано с подступающими возрастными изменениями. Выходя из метро, проходя по парку Мэдисон-Сквер, я был решительно настроен серьезно с ним поговорить. Мне надо было знать, что происходит.

Но он был не один.

Он сидел в углу за столом на четверых, а рядом с ним сидела женщина в красном. Через зал мне не было видно, волосы у нее светлые блондинистые или светлые седые, но даже издали лицо производило впечатление: эти круглые глаза и вытянутый овал я сразу вспомнил по ее дочери. Это была Кэролайн, мать Мелиссы.

У меня кровь застучала в ушах.

Отец увидел меня и встал. Что-то оживленное было в его выходе из угла, какая-то твердость в его объятии, новая для меня. От него пахло алкоголем, но пьяным он не казался.

– Айад, я хочу тебя кое с кем познакомить, – заговорил он, держа меня за локоть, и голос его слегка дрожал, выдавая волнение.

– Ага. Кажется, я уже понял…

Он обернулся к столу, все еще держа мою руку.

– Кэролайн, – представил он меня, – это мой сын.

Она встала. Маленький, в синих прожилках кулачок крепко стиснул салфетку, резкое лицо смягчилось ищущей полуулыбкой. Вторую руку она протянула мне. Пожатие было теплым и влажным.

– Очень приятно познакомиться, – сказал она тихо.

Я стал садиться, отец стоял рядом, глядя отсутствующими глазами.

– Сикандер, – сказала женщина так же тихо, – ты уже мог бы сесть.

Она произнесла его имя правильно – с ударением на втором слоге, с мягким «д», с правильными пропорциями гласных, что еще больше поражало, потому что произнесено был с американским акцентом, и все это указывало на существующую между ними близость, которую невозможно было бы отрицать. Она снова сказала, что он может сесть, но он не шевельнулся.

– В чем дело? – спросил я.

– Сию секунду вернусь, – ответил он.

Лишь когда он скрылся за рядом букетов высотой с дерево, отделяющим обеденный зал, я осознал, насколько я разозлен.

– Я прошу прощения, – сказала она.

– За что бы это? – спросил я и услышал свою интонацию. Совершенно мудацкую.

– Я просила его вас известить. Не хотела, чтобы вы шли сюда вслепую. Чтобы вы знали, чтобы у вас был выбор.

– Выбор?

– Ну, да. Надо ли вам со мной знакомиться или нет. – Она сделала паузу. – Вы очень много лет были частью моей жизни. У меня просто… такое было чувство, будто я вас знаю. Я знаю, как сильно он вас любит. И как сильно вы любите его. Я просто хотела бы…

Она замолчала, словно не решившись – как мне казалось – выразить сочувствие, потому что не была уверена, что мне ее сочувствие не будет неприятно.

– Все нормально, – сказал я. – Не в вас дело, а в нем. Он последнее время очень непредсказуем.

– Я знаю, – ответила она таким тоном, каким обычно заканчивают разговор.

Вот и все, что мы друг другу сказали. Я сидел молча, глядя в стол, и кровь все еще шумела у меня в ушах. Я понимал, что оставаться я не могу, но и уйти, пока он не вернется, я тоже не мог. И вот тут вдруг он вернулся, скользнул на угловое место рядом с ней. Он все еще был взволнован, но невозможно было отрицать, что он никогда не выглядел настолько самим собой. То есть это лицо, которое я знал всю свою жизнь, показалось таким, каким я всегда его знал, как будто существовал какой-то лишний, искажающий фильтр, и я даже не понимал, как сильно он меняет его внешность, и вот я впервые вижу его без этого фильтра.

– Ну, вот, – начал он жизнерадостно. – Туалеты тут потрясающие, рекомендую посетить.

Никто из нас не ответил. Он достал из нагрудного кармана очки для чтения и взял меню, как раз когда появился официант и спросил меня, что я буду пить.

– Еще не решил.

Официант кивнул и обернулся к отцу, показывая на его почти пустой стакан:

– Повторить «отвертку», сэр?

– Да, пожалуйста, – вежливо сказал отец, допивая остатки и протягивая ему стакан.

– Да притащите всю бутылку! – обратился я к официанту, который, понятное дело, удивился.

– Простите, сэр?

– Я говорю, тащите ему всю бутылку. Он наверняка как минимум столько и усидит.