– Что это ты делаешь? – спросил я.

– «Мартини», – ответил он с плутоватой улыбкой.

– С каких это пор ты пьешь «мартини»?

– Я его не пью. Но он любит этот коктейль.

– Дядя Султан?

– Впервые я попробовал «мартини» как раз с ним, – сказал он, завинчивая крышку шейкера. – Тогда он был мартиниевый наркоман. Посмотрим, насколько серьезно этот новоявленный святоша относится к собственной чуши.

И он начал взбалтывать смесь.

К моему удивлению, Султан не отказался от стакана, который отец ему предложил, когда дядя вышел в кухню после своих молитв, – хотя только попробовать. Поднеся стакан с широким краем к губам, он сделал глоток.

– Вермута слишком много, – сказал он, поморщившись.

– Точно по рецепту, – ответил отец.

– Может, вермут какой-то не такой.

Отец взял стакан и тоже попробовал.

– Мне нравится, – сказал он. – Но я тебе сделаю другой, если хочешь.

– Сделай себе, Сикандер, если хочешь. Даже на тот маловероятный случай, что ты сможешь его сделать как надо, – в чем я сомневаюсь, – мне это неинтересно. – Султан обернулся ко мне: – Пойдем, бета. Вручу тебе твой подарок.

Наверху, в комнате для гостей, он достал из своей «виттоновской» сумки книгу в подарочной обертке и вручил мне.

– Не маленькая, – сказал я, взвешивая ее на руках.

– Надеюсь, что у тебя еще такой нет.

Я разорвал обертку. Это было старое издание «Маснави» Руми[37].

– Нет. Я всегда думал, что надо бы мне ее прочитать.

– Вот это я и подумал, когда увидел твою пьесу. Ту, что в Омахе ставили.

– И ты подумал, что мне надо прочитать «Маснави»?

– Ты там в одном месте над ним смеешься, и я подумал: «Он не знает Руми, потому что если бы знал, то не захотел бы над ним смеяться…»

– Я не над Руми смеюсь. Я смеюсь над тем человеком, который думает, будто что-то знает об исламе, потому что читает Руми.

– Но всякий, кто читает Руми, действительно что-то знает об исламе, бета. Что-то хорошее, что-то важное. Для меня эта книга – мой Коран. – Он стал разбирать сумку, вынимая носки, белье, бритвенный прибор. – Ты только не пойми меня неправильно, твоя пьеса мне понравилась. Она чудесная, веселая, острая. Но местами чуть срывается на крик, понимаешь?

– На крик?

– У всех есть недостатки, и мы не исключение. Но мы сейчас в этой стране под атакой. И нам надо держаться вместе. Мне было совершенно ясно, что публика в Небраске понятия не имеет, о чем ты пишешь. Она думает так: «Он мусульманин. Он говорит, что ислам – это плохо. Наверное, он знает – он видит изнутри».

– И это, естественно, совсем не то, что я говорю.

– И я это знаю. А они – нет. В такое время нужно быть осторожным. Ты не пойми меня неправильно – пьеса чудесная. Ты чудесный писатель. Просто чудесный.

– Спасибо, дядя.

Он подошел к комоду и выдвинул ящик, чтобы сложить свои вещи.

Конечно, неприятно было услышать такие его слова о моей работе. Я не считал, что он прав, но деликатность, с которой он высказал свою критику, – которая, понятно, была свидетельством, что моя работа как-то его задела, – оставила у меня чувство, что спорить тут не о чем.

– Дядя, спасибо тебе, что приехал. Ему нужна поддержка. Тут дело сложное…

– Я знаю, бета. Мы общаемся. – Он отвернулся к сумке еще что-то достать. – Ты хороший сын, молодец, что берешь на себя этот хаос, в который он залез. Я про потерю всех тех денег. Ему так повезло, что есть ты. Я бы от своих детей такого и ожидать не мог – но опять же, они не ты.

– Какие деньги, дядя?

Султан поднял на меня глаза:

– Он тебе не говорил?

– Чего не говорил?

– Хм. Понимаю. Я знаю, что он собирался тебе сказать. Мне он сказал так.

– Что сказать, дядя?

– Не думаю, что это должен говорить я.

– Звучит очень серьезно. Ты меня пугаешь, дядя.

– Я с ним поговорю. И уговорю его сказать тебе сразу же.

– Дядя…

– А если он не скажет, то скажу я. Обещаю.

Отец предложил на ужин тандури, и я знал, что так он хочет подколоть Султана. Дядя подумывал закрыть «Транк роуд» – ресторан в Омахе, который он открыл, оставив практику. Как и отец, Султан был фанатом лахорского стиля северо-индийской кухни и утверждал, что его ресторан – единственное место во всей Небраске (плюс даже в соседнем Канзасе), где можно получить настоящую лахорскую еду. После недавнего прикрытия иммигрантских виз укомплектовать кухню поваром, который на самом деле знает, как полагается готовить пищу (а главной частью всего смысла для Султана было иметь место, где можно получить его любимые лахорские пайя и бараньи отбивные!), стало сложно и продолжалось усложняться. Те немногие из таких поваров, что еще легально находились в стране, работали в больших городах, и уже примерно год как качество еды в «Транк роуд» страдало. Проблемой были не только рабочие визы для поваров: все труднее и труднее становилось взаимодействовать с клиентами – каждый готов был разозлиться из-за сущей мелочи. А хуже всего было то, что, похоже, ни у кого не стало денег (или времени) ходить по ресторанам – по крайней мере, по таким, как «Транк роуд»: не особенно дешевым, но и не особенно дорогим. Все меньше и меньше, говорил он, остается в Америке вещей среднего класса.

Как можно было предсказать, за сикхским кебабом и сабзи масала Султан жаловался на Трампа. Мы слушали его рассуждения о том, какой неразумной и саморазрушительной кажется ему антииммигрантская логика:

– Не в том дело, что они не дают никому сюда въехать. Что они пытаются сделать – это чтобы никто не хотел сюда приезжать. Аспиранты, какими мы были? Если бы мы сейчас были молодыми и выпустились из медицинской школы, зачем нам этот геморрой? Ткнулись бы в другое место. И они думают, что так для страны хорошо? Не меньше пятидесяти процентов лучших американских врачей родились не в Америке. Не меньше. И это факт. Поправь меня, Сикандер, если я ошибаюсь.

– В исследовательском секторе, наверное, даже больше.

– Именно. И что может быть важнее этого? Новые лекарства, новые вакцины – кто это все разрабатывает, если не иммигранты? Он не любит мексиканцев, не любит мусульман, не любит африканцев – и поэтому поступает так, что любой хороший врач или хороший ученый сюда вряд ли поедет. Откуда бы он ни был. А кто страдает от последствий? Американский пациент страдает, вот кто.

– Но, дядя, послушай… с каких это пор системе не наплевать на американского пациента?

– Окей, бета. Но я не говорю сейчас о людях из Северной Омахи. Я и о тех, кто с деньгами. Которые могут получить наилучшее лечение. Они тоже будут страдать, как все прочие. В смысле, когда у этого говнюка из Белого Дома прихватило сердце, кого он позвал? Твоего отца. Первого в своем выпуске медицинского колледжа короля Эдуарда, вот кого. И если ты перекроешь этот канал, кому лучше? Ни-ко-му.

– И останутся они с местным уроженцем, который отложит процедуру, чтобы лишний день покататься на лыжах в Аспене, – едко добавил отец.

– Кажется, я уже говорил, что интересы пациента никогда не были приоритетом, – сказал я.

– Вот не уверен, бета. Демократы пытались. Хоть как-то. Обамакэр…

– Катастрофа, – перебил отец.

– Ладно, Сикандер, я понял. Но он хотя бы пытался, да? Хотя бы предпринял попытку.

– Ты оставил медицину до того, как начался этот развал, верно ведь? И ты самых элементарных вещей о нем не знаешь. Не надо меня поучать насчет…

– Я не говорю о твоей зарплате, Сикандер, я говорю о системе. Они могут человека послать на луну, а решить проблему здравоохранения в стране не могут.

Отец обозначил отсутствие интереса, подозвав официанта и попросив еще пива. Султан продолжал свою мысль:

– Послушай, эта страна хорошо к нам отнеслась. У меня здесь родились дети. Не секрет, что они несчастны, но не менее несчастны они были бы и на родине, хоть и как-то по-другому.

– Короче, к чему ты ведешь? – раздраженно спросил отец.