Кристина пришла к моему отцу на прием в Ла-Кроссе, небольшом городе у западной границы Висконсина с Миннесотой. Сейчас это место известно большинству тем, что архаичную старофранцузскую версию своего названия одолжило популярному бренду газировки, «Ла Круа». Напиток был придуман там в начале восьмидесятых и потом продан открытой акционерной компании, зарегистрированной в Форт-Лодердейле, Флорида, по налоговым соображениям владельца. Кристина жила в часе пути на юго-запад от Ла-Кросса в городке с названием Уэстби, где работала учительницей музыки в младших классах, а по субботам давала частные уроки игры на пианино. Отец помнил эти детали, потому что во время осмотра выяснилось, что она дает уроки фортепьяно, и отец сказал, что его сын – я – когда-то такие уроки брал. Еще одно, что помнил отец об этом осмотре, это спор, который возник с Томом Пауэллом, администратором «Релайант Хэлс», руководителем бизнес-группы. Все время изыскивая новые способы повысить доходы, Пауэлл недавно приказал своим врачам сократить время приема и больше своих обязанностей делегировать среднему медицинскому персоналу группы: так выходило дешевле и в расписании врачей появлялось больше места для оплачиваемых приемов. Когда в конце недели Пауэлл узнал из еженедельного отчета, что отец потратил на Кристину сорок две минуты (средней цифрой было десять минут на пациента), он просто взорвался.

Причиной настолько затянувшегося осмотра Кристины стала пачка кардиограмм из ее истории болезни, которые, как подумал отец с беспокойством, никто еще ни разу правильно не расшифровал. На них был виден ожидаемый удлиненный интервал QT, но и не только он. Отец решил, что имеют место и другие нерегулярности ритма, такие, что наводят на мысль о другой возможной проблеме: синдроме Бругада, заболевании, которое свело отца и Трампа в середине девяностых. Отец был встревожен намеками на Бругада, которые он увидел на ЭКГ Кристины, потому что бета-блокатор, который она принимала – пропранолол, – опасен для пациентов с Бругада, не говоря уже о его рискованности для плода. Потратив дополнительное время, чтобы изучить полную медицинскую историю Кристины, отец ей сказал, что ничего из услышанного не убеждает его, что у нее нет Бругада, и единственный способ узнать это точно – провести генетический анализ, на который даже в ускоренном режиме потребуется около шести недель. Учитывая, что пропранолол потенциально вреден для ее будущего ребенка, отец посоветовал ей серьезно подумать о том, чтобы прервать его прием до проведения необходимого теста, а может быть, и на весь срок беременности, каков бы ни был результат теста. Совет этот был дан с обычной тревожащей медицинской уклончивостью: как специалист, лишь только что ознакомившийся с подробностями ее истории, он может лишь ее проинформировать, решение же она должна принять сама со своим кардиологом. Отец вспомнил, что она добивалась от него более определенного ответа.

– Простите, доктор, если я спрошу, – у вас есть дочь?

– Нет, – ответил он после некоторого колебания.

– Если бы она у вас была, и у нее был бы такой случай – что бы вы сказали ей делать?

Я представил себе этот момент – Кристина на осмотровом столе, смотрит на него через плечо, отец уже у двери, взялся за ручку – я вижу, как отец ощущает нечто, заставляющее его остановиться. Зная, что так делать не надо, он все же идет на этот мысленный эксперимент. Потом он наконец говорит:

– Я бы ей сказал отменить пропранолол.

Кристина последовала его совету.

Через две недели она и ее нерожденный ребенок были мертвы.

Впервые я услышал об этом наутро после того, как приехал из Чикаго вытаскивать отца из-за решетки. Было это в конце октября 2017 года, и у меня шла финальная неделя репетиций перед премьерой моей последней пьесы. Я в тот вечер допоздна сидел в репетиционном зале с телефоном на беззвучном режиме, почему и пропустил его звонок из полицейского участка. Он оставил сообщение, наговоренное нечетким неохотным прерывистым басом, никак не похожим на его обычный голос: «Бета. Я в тюрьме в Элм-Бруке. Можешь позвонить Бенджи. Он сказал, что ты можешь приехать и забрать меня, если получится».

Бенджи был не его адвокат, а заместитель начальника полиции городка Элм-Брук – небольшого, в основном благополучного пригорода, где прошло мое детство и где по-прежнему жил мой отец. Мы с Бенджи вместе учились с третьего класса, были в одной летней группе по плаванию и в команде «Подземелий и драконов», оба были защитниками в школьной футбольной команде и в выпускном классе оба были членами школьного совета. Я знал его родителей, он знал моих. Он был единственным из моих школьных друзей, который зашел выразить соболезнование после появления некролога моей матери в местной газете. У его матери была продолжительная тяжелая болезнь, которая заставила его вернуться домой после колледжа. Когда его мать умерла, он остался в Элм-Бруке, женился на нашей однокласснице по имени Джесс и поступил на службу в местное отделение полиции.

Я вышел из театра. На улице стоял зябкий пасмурный вечер. Шум дороги и далеких электричек отдавались эхом от кирпичных и стеклянных фасадов, торчащих повсюду в этой части Чикаго-Луп. Когда я проходил по тротуару с телефоном возле уха, ожидая ответа из полицейского участка Элм-Брука, из ближайшей кухни меня обдал запах жареного мяса.

– Департамент полиции, – наконец ответил женский голос. – Чем могу быть полезна?

– Заместителя начальника Фитцсиммонса, пожалуйста.

– Вы по какому делу?

– Мне позвонил отец, который, как я понимаю, там у вас…

– Да-да, – ответила она, явно будучи в курсе дела.

– Он мне оставил сообщение позвонить Бенджи.

– Подождите, пожалуйста, – сказала она, переключая соединение и бросая меня в середину какого-то венского вальса. В витрине на той стороне улицы видно было отражение маркизы театра как раз надо мной, и там только что возникло название новой моей пьесы. «Долговой купец», гласили кроваво-красные печатные буквы. Ниже – безвредное, но раздражающее непотребство: ошибка в моем имени – буква убежала из фамилии в имя. Музыку прервал голос девушки на телефоне: «Соединяю, сэр». И после долгого молчания я услышал его голос, это своеобразное носовое урчание, и вспомнил весь облик: широкое веснушчатое лицо, светлые курчавые волосы, терпеливая непритязательная основательность – все это мало изменилось со школьных лет.

– Привет, старый друг.

– Привет, Бенджи. Как она, жизнь?

– Не жалуюсь, не жалуюсь. Слушай, учитывая все обстоятельства – ты сейчас в Чикаго? Я правильно понял? У тебя там что-то готовится?

– Ага. В понедельник премьера.

– Да, на Фейсбуке видел. Я тебя читаю.

– Это приятно слышать.

– Да ладно, это же потрясающе!

Его энтузиазм меня тронул, но я не очень понимал, как на него реагировать.

– Бенджи, а что там с моим отцом?

– Ага, – ответил он, не до конца оставив свой лучезарный тон. – Ты знаешь, тут есть новое казино – ну, чуть дальше, чем средняя школа была…

– Знаю.

– Ну, Джесс там работает дилером, и последние месяцы у нас с ней смены совпадали. Я ее забирал после работы. Не знаю, в курсе ли ты, но твой отец проводит там много времени…

– Некоторое понятие имею.

– В общем, он хорошо перебрал сегодня, устроил шум, появилась охрана, и его типа вывели оттуда довольно злого. Я пошел за ним на парковку и увидел, что он садится в свою машину. Понимаешь, он едва не падал, вряд ли даже видел отчетливо, и собрался за руль? Я его остановил, пока он не выехал на дорогу, получилась некоторая возня, но я на него надел наручники и привез сюда.

– Погоди, так ты его арестовал?

– Я был не на службе, так что просто привез его сюда, а записывать не стал. Сейчас он спит.

– В камере?

– Ага. Я просто вот не знаю – думал, можно бы сообщение послать. Его не первый раз замечают в казино в таком виде. Джесс говорит, последнее время стало хуже. Он хороший человек. Я никогда не забуду, как он лечил моего старика, когда тот болел. Ну, я и решил, что слегка опомниться ему не повредит. Я знаю, что ты в Чикаго, понимаю, что это лишний геморрой, но если бы ты его смог приехать и забрать его сам, ну, в общем, было бы намного проще…