Вот тут я и услышал тихий стук в мою дверь. Это был отец.

– Ты что там делаешь?

– Ничего, па. Кое-что смотрю в интернете.

Дверь приоткрылась чуть-чуть, в щели показалось его лицо.

– Скоро придет дневная сиделка на несколько часов. Мне нужно уйти.

– Я смогу проследить за ней, пап.

– Понимаешь, если ей нужно будет в туалет…

– Когда следующая доза?

– Я до того вернусь.

– А куда ты?

– Не знаю. Может, пройдусь вокруг казино.

– Хорошо, я буду здесь.

– Я еще не ухожу. Сперва должна прийти сиделка, – сказал он, и лицо его скрылось. Я услышал, как он тихо спускается по лестнице.

На форумах интернета жертвы продолжительной болезненной эрекции обменивались домашними средствами и восхваляли благотворное действие бенадрила, бега трусцой, холодного душа, теплого душа и, конечно же, эякуляции, хотя это противоречило сведениям более официальных медицинских сайтов. Мне трудно было себе представить, как я мог бы это осуществить, учитывая дискомфорт. Я взял одну варежку и надел ее на себя. Сквозь боль ощущалась мягкость кроличьего меха. Начав осторожно ее двигать, я закрыл глаза и вызвал в памяти тело Аши, наклон ее тонкой шеи, мышечные выпуклости на крепкой спине. Вспомнил ощущение моих губ на ее губах, чистый и сладкий вкус у нее между ног. Представил себе, как она возвращается ко мне, влажная от любви и желания. А перчатку двигал вверх и вниз, вверх и вниз. Но больше всех интимных частей на меня действовало воспоминание о ее глазах – широко расставленных, карих, яростных, это оно вело меня через эти физические неприятности, пока наконец не прорвалось через болезнь и не смешало боль и наслаждение в одной краткой и яркой пустой белизне, в мелком содрогании, в облегчении, которое я едва заметил, в мохнатую серую исландскую варежку, которую мать вряд ли надевала когда-нибудь и никогда уже не наденет.

К концу недели диагноз подтвердился, и я оставил сообщения всем семи женщинам, с которыми за последние полгода у меня был секс. Извинился за то, что подверг риску их здоровье, предложил оплатить проведение теста. Через десять дней не отзвонилась только Аша; как оказалось, у нее он и был. У Блейка он тоже был – или, точнее, у него он был уже за два месяца до того. Она это знала и не сказала мне, потому что в то время ее собственный тест оказался отрицательным. Теперь уже нет. Когда она наконец позвонила все это объяснить, очень скоро в ее голосе послышались плохо сдерживаемые слезы.

– Прости меня.

– Да все нормально, Аша.

– Нет, не нормально.

– Ну, всякое случается, ничего страшного. Мне сделали укол, все будет хорошо. Тебе тоже сделали?

– Отчего ты такой понимающий? – спросила она резко. – Вот если бы ты меня чем-то наградил, я бы рвала и метала.

– Да просто я думаю, что ничего страшного, и незачем тебе себя казнить.

Я слышал собственные слова и понимал, что это не совсем правда. Я старался произвести наилучшее впечатление.

– Ну, в общем, я действительно прошу прощения.

– Я тронут, но я как раз и говорю…

– Нет, я про нас с тобой. Я извиняюсь за то, что между нами случилось. – Тут у меня пульс забился чаще от резкой беспричинной радости. – Я тебя использовала. Чтобы поквитаться с ним. И заразила тебя. А он заразил Марианну.

– Марианну?

– Моя квартирантка с нижнего этажа. У которой бигль. Он гад ползучий, права была моя мать. Он даже сам не понимал, чем болен. Обращается со мной как с дерьмом, а я все прихожу за добавкой. Со мной обращается как с дерьмом, с моими родителями обращается как с дерьмом. Трахает моих подруг. Его даже Такер ненавидит. А это о многом говорит. Куда-то я не туда свернула.

– Такер его ненавидит?

– Не выносит. Лает всегда, стоит ему появиться, и всегда так было. Близко к нему не подойдет. Я всегда думала, это потому, что он такой высокий.

– Может, и так.

– Может, и не так.

Мы замолчали. Я не понимал, что сказать. Ее слова о том, что она меня использовала, меня не удивили, но от этого не было ни на каплю менее больно.

– Ты в Милуоки? – спросила она.

– Да.

– И как твоя мама?

– Сиделка из хосписа думает, что ей осталось еще как минимум три недели. Она почти все время под седативами, так что…

– Очень тебе сочувствую.

– Хорошо, что ей в конце концов поставили морфинную помпу.

– Я за нее помолюсь, – сказала Аша. Я промолчал. Слышал на том конце ее дыхание, а потом: – Мне пора. Прости, что втравила тебя во все это. Я и правда виновата. Я тебе сейчас желаю только хорошего.

– Забавно. Ты это мне сказала и при нашем последнем разговоре.

– И тогда я тоже говорила от души.

– Гм-мм… ладно. В общем, я все еще тебя люблю. Знаю, что ты этого не хочешь слышать, но это так. И, наверное, навсегда.

– Не думаю, что ты любишь именно меня. Скорее какую-то свою идею…

– Идею?

– Ага.

– Идею какого рода?

– Я не знаю, я же не ты.

– Но ведь ты же наверняка об этом думала – если ты это чувствовала, или нет?

– Не знаю. Как будто я, типа, решение чего-то или…

– Решение?

– Не ори, пожалуйста.

– Ты меня разыгрываешь? Я и близко не кричал.

– Мне пора идти.

– Ну так, блядь, иди, Аша, иди. – отрезал я.

Она еще трубку не повесила, но мой взрыв отравил это финальное молчание.

Не такого я хотел для нас конца. Но ничего больше не сказал. Она промямлила какое-то прощание, и связь прервалась.

Через три месяца после этого звонка, когда мать уже умерла и ее похоронили, я увидел на Фейсбуке фотографии, которые Аша выложила с помолвки в Пакистане. Своей помолвки. Одетая в великолепный золото-с-розовой-азалией шальвар-камиз и в дупатту, глаза подведены синей тушью, руки и запястья покрыты переплетением листьев мехенди, она сияла рядом со светящимися радостью родителями среди восторженной толпы – я так понимаю, разнообразных родственников, настоящих и будущих. На одной картинке она сидит на белом диване, а рядом с ней на коленях стоит молодой пакистанец лет тридцати и надевает ей на палец кольцо. Он широкоплечий, с впечатляющим орлиным профилем, придающим ему властный вид, лишь частично смягченный линзами очков толщиной с бутылочное донышко. Жених во всех постах отмечен как Рифаат Чаудури, но все, что я сумел выяснить по частично закрытому профилю – это что он учился в той же медицинской школе в Лахоре, где познакомились мои родители. Последующий поиск в Гугле выдал страницы всех Рифаатов Чаудури в восточном Пенджабе – их были буквально сотни, и докторов среди них тоже хватало. Более ничего об интересующем меня Рифаате я не нашел, то есть ни малейшего намека, как они могли бы встретиться, помимо скупо озаглавленных фотографий Аши. Я кое-что видел у своих более молодых родственников здесь и за границей: сайты знакомств вроде «Шаади» или «Идеальный Ришта», где предложения часто делались через несколько недель после первого контакта – традиционный пакистанский сговоренный брак в варианте двадцать первого века. Самое вероятное, по-моему, что намеченный брак Аши был устроен именно таким образом – хотя точно я не узнаю никогда.

В последующие месяцы я регулярно открывал ее профиль на Фейсбуке и прокручивал десятки загруженных снимков из ее жизни дома в Хьюстоне после обручения. На каждой она была с этим кольцом, улыбалась на фоне знакомых мне декораций: парк за углом от ее дома, где мы когда-то вместе выгуливали Такера, кафе-суши в Монтроузе, которое ей нравилось, и даже снимок ее специалистки по эпиляции в бразильском спа, держащей ее палец с кольцом, и рот приоткрыт в претенциозном благоговении. Потом я стал находить фотографии первого приезда ее будущего мужа в Хьюстон, семейной поездки в Галерею и музей «Менил коллекшн». Еще один фотосет запечатлел ее отца за увлеченным разговором с будущим зятем, когда оба склонились над тарелками с чем-то вроде лапши рамен. Альбом был озаглавлен «Наши мужчины».