– Он просто вот так его отдал? – спросил я.

Она кивнула:

– «У меня хорошего бурбона больше, чем я смогу за свою жизнь выпить, – сказал он. – Видеть удовольствие, которое он вам доставляет, – стоит того».

– Вот так и сказал? – спросила Джулия.

– Ага.

– А кто он вообще такой?

– У него хедж-фонд, – ответил я. – Как-то он был на спектакле и приходил за кулисы.

– Горячая штучка?

Эмили задумалась:

– Ну, я бы его этим словом не характеризовала, но что-то в этом человеке определенно есть.

– Деньги, – сказала Джулия, и ее волчьи черты от этой мысли стали резче.

Эмили продолжала свои признания. Она видела Риаза и на следующий вечер. Он позвонил перед дневным спектаклем, и она спустилась к нему и его друзьям после представления ради шампанского и телячьей печенки по-венециански в «Киприани», потом перешли к ужину за несколько кварталов к северу в «Карбоне». После этого небольшой группой собрались словить приход в лофте на Черч-стрит, где, по предположению Эмили, живописи по стенам гостиной на четверть миллиарда долларов. Около полуночи двое пошли выпить в «Роуз-Бар» в «Грамерси-Парк-Отеле», где в кабинке рядом с ними сидел Джонни Депп, а Кейт Аптон в кабинке напротив целовалась взасос с кем-то, кого Эмили не узнала. И, наконец, встретили компанию приятелей-финансистов Риаза посидеть за бутылкой в частном бурлеск-клубе под названием «Ящик» в Нижнем Ист-Сайде. По оценке Эмили вечер обошелся ему тысяч в пятнадцать долларов. С вином – это было «монтраше», – один только ужин встал в три с половиной куска.

– Когда долго живешь в городе, всякое видишь, слышишь о том, какие бывают у людей деньги. Но самой испытать – это совсем другое.

Мы стали выпытывать у нее подробности, и она сообщала их с почти эротическим облегчением: заботливость официантов и официанток, знающих привычки Риаза и размеры его чаевых; свежая трюфельная стружка – ну и толстая же она! – на семейных размеров порции пасты «Альфредо» за ужином; триптих Фрэнсиса Бэкона, о котором она писала сочинение в колледже и под которым сегодня ловила приход на Черч-стрит, шелковая кожа лимузина «мерседес», возившего их всю ночь по городу.

Эмили говорила, а меня продолжало тянуть к лицу Джулии. Что-то было в ее глазах, когда она слушала, что-то острое и поблескивающее, усиливающее ее излучение. Она заметила мои взгляды и в какой-то момент мы встретились глазами. Я постарался продлить момент, изменив положение. От ее быстрого взгляда на мои штаны сердце у меня забилось сильнее. Эмили говорила, а между нами взгляды летали как стрелы. Что же такого я видел в лице Джулии, что так притягивало меня? И что видела она на моем лице, что заставляло ее смотреть на меня в ответ? Я вспомнил, что Жак Лакан однажды сказал о желании…

Мы желаем желания другого.

… и подумал: может быть, рассказ Эмили о ночной роскоши возбудил у Джулии желание, которое я воспринял и возжелал его? И она увидела у меня на лице желание ее желания, а увидев, возжелала в ответ? Звучит чушью, сам знаю. Но то, что было дальше, никак чушью не назовешь.

Эмили встала и вышла в туалет. Джулия смотрела, как я снова заерзал на стуле, и на ее губах заиграла слабая улыбка. У нас за спиной щелкнул замок туалета. И Джулия прошептала:

– Отведи меня куда-нибудь.

Уже перевалило за шесть, до следующего спектакля еще два часа. Я взял ее за руку и вывел в двустворчатые двери, открывающиеся за кулисы. Когда мы зашли за декорации, я почувствовал, что она хочет меня остановить.

– Не здесь, – сказал я. – Я знаю место.

В репетиционной наверху было темно и стояла мебель. Мы вышли оттуда на сцену – в одном конце обеденный стол, в другом гостиный гарнитур. Джулия отвела меня к кушетке – к той, возле которой у меня на глазах на репетициях Ашраф уже много недель бил Эмили по лицу наотмашь. Я видел, как она кувыркается на пол и пригибается, ища, куда скрыться, а в это время ее рука потихоньку ищет пакет с кровью, который она вставит между зубов. Кипя яростью, тяжело дыша от страдания и гнева, Ашраф находил ее там, загонял в угол подушек и бил снова. И снова. И снова. А когда наконец останавливался, мы видели, что у нее изо рта бежит кровь.

Сейчас у спинки этого дивана Джулия целовала меня: влажное дыхание, сильный тонкий язык искал мой. Она вдруг оказалась голой ниже пояса, а я на коленях, голова между ее ног. Она намокла, я целовал ее, устремлялся глубже, чтобы лизнуть изнутри. Она стонала напряженно и коротко, сильные пальцы давили мне на затылок. Она подавалась мне навстречу, на нос, на зубы, на язык; прижималась и терлась, распухая, из нее стекала моя слюна. Мои пальцы исчезли в ней, выискивая точку. Джулия клокотала, пока я ее ел, и когда мой палец нащупал чуть приподнятую шероховатость, я надавил. Она застонала. Я стал играть, нажимать, пускать слюну, нос у меня был весь мокрый от ее наслаждения. Я ощутил, как ногти впились мне в затылок, и ее тело остановилось неподвижно под моими губами. И звуки изменились – тихие всхлипывания, будто заглушенные крики о помощи. И снова ее желание переменилось: хватка на голове ослабла, поток звуков слился в высокий писк тревоги или неверия. Она потянула меня вверх.

– Хочу тебя внутри, – шепнула она мне в ухо, уже ища меня руками.

– У меня нет резинки.

– Я на таблетках.

– Но…

– Что такое? У тебя есть что-то такое, что мне не нужно?

– Нет-нет, – ответил я.

Не успел я договорить, ее губы прильнули к моим. Она меня расстегнула и освободила, я толкнул ее назад, и она упала на другие подушки, в пятнах сценической крови. Она раздвинула ноги, блестела влагой.

Я снова хотел начать ее есть, но она меня не пустила.

– Трахни меня. Жестко. Сейчас же.

Я увидел себя в зеркале на противоположной стене. Кажется, вид у меня был испуганный. Отвернувшись, я взялся за нее, принялся тереться о влажное тело. Она задрала блузку себе на голову, схватила меня и втолкнула в себя. От нее исходил электрический жар. Я начал ласково, но это было явно не то, что ей нужно. Она притянула себя ко мне.

– Жестче!

Я послушался.

– Жестче! – снова сказала она.

– Я еще не хочу кончить.

– Так не кончай.

И этот запрещающий тон меня освободил. Мои движения стали больше похоже на то, что, как я думал, ей было нужно.

– Трахай, как будто ненавидишь меня, – прошипела она тихо. – Как будто я грязь. Трахай меня как грязь!

Я прижимал ее к дивану, – лицо в дюймах от ее лица, – и начал входить в нее сильнее, чем, как мне казалось, было надо.

– Как будто я грязь, – повторяла она снова и снова.

Я поднял голову, увидел нас в зеркале и не узнал себя. Лицо горело, глаза вылезали из орбит от злости и дикой нужды. Я видел собственное темное тело а под ним – грудой – ее переливающуюся белизну. Видел, как вгоняю себя в нее снова и снова.

– Да, да, да, – слышал я ее распев, играя на ярости.

Я посмотрел вниз, на ее тело. Оно светилось и дразнило меня. Оно вдруг понадобилось мне целиком, я его лапал и хватал. Ухватил ее за ребра, толкал, стучал, совал. Никакая степень владения этим белым телом не могла меня удовлетворить. Мне нужно было оно все, мне нужно было его уничтожить.

Она теперь смотрела мне в глаза, склонив голову, приподняв верхнюю губу – ищущий, беспомощный взгляд. Я ее имел с такой яростью, какую никогда в себе не подозревал, и пока это происходило, то, что она видела на моем лице, судя по всему и было тем, что она ожидала увидеть. Вернулся рефрен ее неконтролируемых звуков, слова стали сливаться, слова разваливались на звуки – почти животные – карканье и рев оргазма прорывались из глубин куда более далеких, чем раньше. Она кончила, и я тоже кончил, но мой оргазм не привел к расслаблению. Это невозможно, но я стал еще жестче и длиннее от той жажды, которую она у меня вызывала. Чем дальше я ее трахал, тем больше я ее хотел, чем сильнее она кончала, тем тверже я становился и тем жестче ее драл. И потерял счет времени.