Горс ходил тише обоих и почти никогда не стучал. Сегодня его в лагере не было: после полудня он уехал с двумя людьми и крытой повозкой и к темноте не вернулся.

Ильва справилась со шнурком, убрала за плечо выбившуюся из косы прядь густых чёрных волос и положила руки на колени, пережидая дрожь в пальцах. Мужчина уже сидел за стеной, пил и смеялся, а тело всё ещё помнило его ладонь на затылке и ждало, что дверь откроется снова.

Они насиловали её с первой ночи после того, как убили её семью и увезли с собой. Поначалу Ильва дралась каждый раз, пока хватало сил: царапалась, кусалась, била лбом, однажды распорола одному щёку ногтями до крови.

За это её двое суток держали связанной и почти не давали воды. Горс потом присел рядом и спокойно объяснил, что всё станет проще, если она перестанет создавать лишние трудности.

Через несколько недель Ильва перестала тратить силы там, где трое взрослых мужчин всё равно могли прижать её к полу. Она не плевала в еду, не спорила из-за каждого приказа и сама протягивала руки, когда требовали связать; мужчинам понравилось то, что они приняли за покорность, и следить за ней стали хуже.

Ильва использовала это время. Она запоминала смены караула, привычки перед сном, скрипучие половицы, оружие возле очага и ключи, которые в отсутствие Горса вешали на гвоздь возле большого стола.

Один человек всегда обходил лошадей перед тем, как лечь, другой после третьей кружки обычно оставался у огня и засыпал там же. По вечерам Ильва могла почти по звукам определить, сколько времени у неё осталось до тишины.

За стеной тяжело поставили кружку. Дверца очага лязгнула о камень, кто-то подбросил полено; первый мужчина пил быстрее, второй растягивал вино и ещё должен был выйти к конюшне.

К рассвету Ильву собирались увезти. Об этом она узнала час назад, когда тот же мужчина принёс жидкую кашу и поставил миску на стол.

Ильва тогда сидела на лежанке, поджав ноги, и смотрела в пол ровно столько, сколько от неё ожидали. Мужчина не ушёл после того, как придвинул миску, а остался возле стола.

— Ешь всё. Завтра в дороге кормить никто не станет. Горс велел к рассвету быть готовой.

— Куда? Далеко повезут? — Ильва зачерпнула остывшую кашу и поднесла ложку ко рту.

Её интересовал не столько ответ, сколько сам мужчина. Если он знает маршрут, повезут её своими силами; если нет, к утру должны прийти другие люди.

— Какая тебе разница? Куда привезут, там узнаешь. Ешь.

Ильва проглотила ложку и провела краем по миске. Мужчина всё ещё стоял рядом и смотрел, не двигаясь.

— Слышала? — Он пнул ножку стола.

Миска дрогнула, немного каши выплеснулось на доски. Ильва удержала ложку и подняла глаза только на мгновение.

— Слышала. Повторять не надо.

Она снова принялась есть, однако мужчина не двигался. По тому, как он ждал, Ильва поняла, чего от неё хотят.

— Спасибо. Я доем.

Только после этого он усмехнулся и вышел. За ним остались запах вина, мокрой кожи и несколько капель воды с плаща.

Почти два месяца назад Ильва отказалась благодарить за кружку воды. Воду вылили перед ней на пол, следующую принесли только вечером другого дня; с тех пор нужные слова она произносила быстро, не вкладывая в них ничего своего.

Мужчинам нравилось слышать «спасибо», а ей было полезнее видеть, куда они после этого клали ножи и на какой гвоздь вешали ключи. Эта привычка уже не раз давала ей больше, чем открытый спор.

Ещё раньше ей объяснили, почему нельзя хвататься за первую возможность. Однажды дверь оставили незапертой, Ильва дождалась тишины, выбралась во двор и добежала до края леса; между деревьями её уже ждали двое.

Горс пришёл после побоев. Он присел перед ней, убрал с лица прилипшую к крови прядь и спросил, поняла ли она наконец, что уйдёт только тогда, когда ей позволят.

Ильва ничего ему не ответила. С того дня она перестала считать открытую дверь подарком.

Она подошла к двери и надавила плечом. Засов снаружи коротко звякнул в скобе; узкое окно оставалось прежним, раму по углам держали длинные кованые гвозди.

Через окно человек не пролез бы. Ильва знала это давно, но всё равно посмотрела на раму прежде, чем вернуться к лежанке.

Под нижней доской пальцы нашли щель. Ильва вытянула свёрток и развернула короткий обломок ножа, который несколько недель прятала там после уборки общей комнаты.

Один край металла она обмотала полосой ткани, срезанной с подола рубахи. Клинок получился чуть длиннее ладони и резал руку, если сжать слишком сильно, но до настоящего ножа возле очага ещё требовалось добраться.

В коридоре послышались шаги. Ильва сунула обломок за пояс, вернулась к столу и взяла ложку как раз в тот момент, когда снаружи отодвинули засов.

Вошёл второй мужчина. От одежды пахло конюшней, дымом и потом; в руке он держал пустую кружку.

Именно он поймал Ильву у деревьев во время подстроенного побега, а в первую ночь удерживал ей руки, пока остальные делали своё. Сам он приходил к ней реже других, но этого было достаточно, чтобы тело узнало его раньше мысли.

— Не доела? — Он кивнул на миску.

— Доем. Осталось немного.

Ильва заставила себя проглотить ещё ложку. Мужчина прошёл к окну, дёрнул раму и надавил ладонью на один из углов; раньше он этого не делал.

— Завтра без глупостей. До повозки пойдёшь сама, свяжут уже на дороге.

— Я поняла.

Ложка коснулась края миски громче, чем хотелось. Мужчина повернул голову и задержал на ней взгляд.

— Горс говорил, ты опять слишком много по сторонам смотришь. Без фокусов завтра.

— Здесь смотреть не на что. — Ильва провела ложкой по дну миски и лишь потом подняла глаза. — Я почти всё время сижу в этой комнате.

Мужчина постоял ещё немного, затем направился к двери. Перед выходом он снова посмотрел на окно, словно хотел убедиться в собственной правоте.

— Вот и сиди. До утра недолго.

Засов снаружи встал на место. Ильва дождалась, пока шаги уйдут к общей комнате, и поставила миску на пол.

Горс что-то заметил. Не настолько много, чтобы связать её на ночь или приставить человека к двери, но после рассвета привычный лагерь сменится повозкой, новыми людьми и, скорее всего, цепью.

Всё, что Ильва собирала месяцами, здесь потеряет смысл. Этой ночью нужно было либо выйти самой, либо снова начинать с нуля уже в неизвестном месте.

Она села возле двери и стала слушать. В общей комнате говорили двое, между фразами плескалось вино; ветер бил в ставню и время от времени поднимал край плохо закреплённого железного листа на крыше сарая.

Каждый порыв заканчивался одним и тем же глухим звоном, к которому за месяцы привыкли и люди, и лошади. Ильва знала, после какой кружки первый начнёт путать слова, сколько времени займёт обход конюшни у второго и где возле очага нельзя ставить ногу.

Одного она всё ещё не знала: что сделает сама, когда между ней и спящим человеком останется один шаг. В мыслях этот шаг всегда получался проще, чем в комнате за стеной.

Разговор постепенно редел. Первый мужчина дважды повторил одну историю, второй уже почти не смеялся; наконец за стеной заскрипел стул, открылась наружная дверь, и шаги прошли через двор к конюшне.

Собака возле сарая коротко гавкнула. Через несколько мгновений со стороны стойл звякнула цепь.

Ильва достала из-под лежанки вторую заготовку — тонкую металлическую полоску с загнутым концом. Засов ходил через две скобы на двери и входил концом в третью на косяке; между доской и рамой оставалась щель, в которую не проходили пальцы, зато проходил самодельный крючок.

Она ввела полоску под углом и нащупала металл. Крючок сорвался, царапнув дерево, и Ильва сразу замерла; за стеной продолжал потрескивать огонь, со двора доносилось фырканье лошади.

Вторая попытка удалась. Железный стержень медленно сдвинулся в скобах; Ильва тянула по нескольку пальцев, каждый раз придерживая его, чтобы тот не ударил о металл.

Когда конец вышел из крепления на косяке, дверь чуть подалась внутрь. Ильва удержала её ладонью и приоткрыла ровно настолько, чтобы видеть общую комнату.