Осколок лежал в грануляциях, как в гнезде, и сидел некрепко. Я обвел его пальцем по кругу. Один край острый и рваный, два других тупые, одна сторона плоская. В ширину он был с ноготь большого пальца. До артерии от него было пальца два, и между ними лежали стенка гнойника и мышца. Вчера мы с Зориным боялись, что осколок держится за сосуд. А он держался только за собственное гнездо.

— Свободный. Беру.

Я раскачал его пальцем, подвел длинный корнцанг, захватил за плоскую сторону и повернул так, чтобы острый край вышел последним. Осколок поддался и вышел с тихим чмоканьем. Следом за ним из гнезда потянулся маленький серо-бурый комок, свалявшийся, как войлок, с торчащими нитками.

— Сукно, — сказал Зорин. — Мундир или шинель.

Губарев принял осколок в лоток. Железо звякнуло о жесть.

Потом из гнезда поднялась темная кровь.

Сначала я решил, что кровят грануляции, они кровят всегда. Но кровь шла и шла, медленно, без толчков, наполняя полость, и через несколько секунд дна уже не было видно. Вена. Не подвздошная: та лежала в двух пальцах в стороне, и ее я только что чувствовал целой. Какая-то мышечная ветвь, которая двадцать восемь лет врастала в рубец вокруг железа, а теперь осталась без опоры. Искать ее зажимом в луже на дне гнойника значило наделать дыр больше, чем было.

— Полосу.

Агния Петровна подала марлю. Я забил ее на дно, туда, где лежал осколок, слой за слоем, и прижал пальцами.

Архип за спиной Ковригина подался вперед и поднял кулак.

— Рано. Стой где стоишь.

Он опустил кулак и встал как стоял.

— Пульс?

— Сто двадцать, — сказал Ковригин. — Наполнение хуже.

Зорин смотрел на часы.

— Минута.

Марля под пальцами набухала. Я не шевелился.

— Две. — Он помолчал. — Три.

— Сто шестнадцать, — доложил Ковригин. — Сто двенадцать.

Я подержал еще минуту, для верности, и медленно отпустил пальцы, не трогая марлю. Верхний слой намок, но свежая кровь из-под него больше не поднималась. Я подождал и положил сверху вторую полосу.

— Тампон оставляем. Конец выведем наружу, а вынем через двое суток.

Губарев, который все это время держал крючки не дыша, выдохнул так громко, что я это услышал.

Оставалась поясница. Я снова ввел палец в верхний угол полости, вверх и назад, сколько хватало пальца, а левой рукой нащупал снаружи поясницу над гребнем и надавил навстречу. Между пальцем внутри и ладонью снаружи оставалось не больше двух пальцев толщины. Встречный разрез выходил на ладонь выше гребня и на палец кнаружи от старого рубца.

— Поворачиваем на левый бок. Марлю не трогать.

Ковригин держал голову и маску, Архип с Губаревым повернули полковника на счет, разом, как поворачивают тяжелый мешок, а Зорин придерживал простыни у раны. Изнутри, через полость, я провел изогнутый корнцанг вверх и назад и уперся концом в кожу. Кожа над ним приподнялась бугром. По этому бугру я и резал, пока концы корнцанга не вышли наружу. Я развел их, захватил толстую дренажную трубку с боковыми окнами и протянул ее через всю полость, от поясницы к паху.

Полость промыли теплым солевым раствором из кружки Эсмарха, пока из трубки не пошла чистая вода. Полковника вернули на спину, и вторую трубку я поставил спереди, книзу, к связке, туда, где гной начал уходить на бедро.

Мышцы я свел тремя кетгутовыми швами по углам раны, середину оставил открытой. На кожу пошли два шелковых шва с одного края и один с другого. Из раны теперь выходили две трубки и конец тампона. Каждую трубку Агния Петровна проколола поперек английской булавкой, чтобы ее не затянуло внутрь. Сверху легли марля, вата и колосовидная повязка на паховую область.

Зорин взглянул на часы.

— Час двадцать.

— Эфира ушло около ста шестидесяти граммов, — отозвался от изголовья Ковригин. — Пульс сто.

Ногу полковнику оставили согнутой, на валике. Мышца, которую я сегодня вскрыл, не любит, когда ее растягивают, а разгибать ногу в ближайшие дни ему все равно незачем.

Пока полковника перекладывали на носилки, я унес пробирку в маленькую комнату за операционной. У Зорина там стоял микроскоп под стеклянным колпаком, а на полке выстроились склянки с красками. Мазок я сделал сам и окрасил по Граму. Кокки лежали кучками, гроздьями, и все до одного держали синюю краску.

Стафилококк. Октябрьский чирей с загривка все-таки добрался до таза и нашел там старое железо.

Зорин заглянул в окуляр у меня из-за плеча, подкрутил винт и выпрямился.

— В скорбном листе так и напишу: метастатический гнойник вслед за фурункулом. Пусть ординаторы читают, когда в следующий раз решат, что чирей пустяк.

Осколок Агния Петровна отмыла в спирте и положила на марлю. Кусок чугуна, черный, в рыжей ржавчине, с одним рваным краем и двумя тупыми.

Зорин взял марлю за угол и долго разглядывал осколок.

— Для моей коробки, — сказал он и вздохнул. — Если хозяин отдаст.

Хозяин очнулся через полчаса. Сначала его рвало, как после эфира рвет почти всех, и Софья Ивановна держала таз, а Ковригин его голову. Потом полковник отдышался, долго смотрел в потолок и наконец разлепил губы.

— Нашли? — спросил он хрипло.

Я поднес марлю к его глазам. Белозерцев скосил на нее взгляд и разглядывал долго.

— Маленький какой. А я думал, с кулак. Столько крови попил.

— Степан Петрович просит его для своей коллекции.

— Пусть Степан Петрович свою войну заводит. — Полковник закрыл глаза. — Двадцать восемь лет я его носил. Просверлю дырку и повешу на часовую цепочку. Внукам показывать.

Зорин за моей спиной развел руками.

Софья Ивановна сидела у кровати и держала мужа за руку. Она плакала беззвучно и при этом не сводила глаз с повязки, проверяя, не проступила ли кровь. Кровь не проступала.

В кабинете Зорин достал из ящика стола конверт и положил его передо мной.

— Здесь триста рублей.

Брать конверт я не спешил.

— Мы с вами о деньгах не говорили.

— Потому что вы не спрашивали. А при больном я о деньгах не говорю никогда. — Зорин сел напротив и сложил на столе свои красные руки. — У меня такса, Вадим Александрович, и ее знает каждый, кто ко мне ложится. За такую операцию полковник платит пятьсот. Двести остаются лечебнице: палата, сестры, перевязка, эфир и Ковригин, который из-за него не спал ночь. Триста оператору. Оператором сегодня были вы.

— Берите, — сказал Зорин. — Полковник не обеднеет, у него имение в Тульской губернии и пенсия. И если я позову вас еще раз, приезжайте. Звать чужих я не люблю, это вам Ковригин уже успел доложить. Но, кажется, придется привыкать.

Я убрал конверт во внутренний карман, к бумажнику.

— Завтра к восьми я буду. Посмотрю его и повязку.

— Тампон до послезавтра не трогаем.

— И не надо. Мне хватит увидеть, сухая ли повязка и какой у него пульс.

У лестницы меня встретил Архип, уже без халата, в синей сатиновой рубахе навыпуск.

— Я, господин доктор, так и не пригодился, — сказал он виновато. — Простоял, как пень.

— А кто его держал, когда он под эфиром полез со стола?

Архип подумал и кивнул.

До Пятой Рождественской я снова пошел пешком. После жаркой операционной в голове гудело, и сырой холод был кстати. По дороге я все прикидывал, плотно ли лег тампон и не стоило ли взять встречный разрез на палец выше. Такие прикидки после операции у хирурга бывают всегда, даже когда все сделано как надо.

В подвальной кофейне ничего не изменилось. Три ступеньки вниз, четыре столика, часы с гирей над стойкой и буфетчица со спицами. Чулок у нее подрос, а может, это был уже другой. Татаринов сидел в том же углу, спиной к стене, и перед ним на тарелке лежал надкушенный расстегай.

— Доктор! Садитесь. Это второй завтрак. — Он показал на тарелку. — Первый я съел под присмотром. Второй ем по собственной воле, и это, оказывается, совсем другое дело.

Буфетчица принесла кофе и вернулась к чулку. Татаринов потянул носом, не наклоняясь.

— От вас пахнет эфиром. Значит, утро у вас вышло интереснее моего.