Это был не вопрос.

— Логично, — вздохнул Гуревич.

Климов сел у края оврага, откуда сквозь сосны виднелась макушка горы. Тёмная вышка, с навесом стояла над лесом. Солнце уже заходило, и вышка в его свете казалась рыжей.

На вышке снова блеснуло стекло.

Вчера вечером блестело так же. В то же время, в том же месте. Солнце садилось за лесом и било прямо в бинокль, а человек на вышке смотрел на запад и почти ничего не видел.

Утром солнце у него будет за спиной, а вечером — в глаза.

Рябухин подошёл и сел рядом. Проследил за взглядом Климова.

— Туда? — коротко уточнил он.

— Туда, — подтвердил Климов.

— Ночью?

— Нет. — Климов смотрел, как гаснет блеск на вышке. — Сейчас. Пока солнце светит ему в глаза.

Климов проверил винтовку в овраге. Протёр затвор, вынул патроны из обоймы, осмотрел каждый и вставил обратно. Пять штук. Больше и не понадобится.

Рябухин подтянул голенища, сунул нож за обмотку и встал.

— Я с тобой, — вызвался он.

— Ты нужен здесь, — ответил Климов.

— Здесь нужен Жук. — Рябухин не сдвинулся. — А у вышки внизу кто-то сидит. У них там телефон, Горелов сказал. Ты наверх смотреть будешь, а вниз кто?

Климов глянул на него и вздохнул. Спорить было некогда, да и не о чем.

— Пошли, — согласился Климов.

Жук поднял голову от пулемёта.

— А если до темноты не вернётесь? — уточнил он.

— Вернёмся, — отрезал Климов.

— А вдруг нет? Надо знать, что дальше…

— Тогда пусть Горелов ведёт к брёвнам. Не на рассвете — раньше, пока туман не осел. — Климов застегнул подсумок. — На рассвете там будут ждать.

Жук кивнул и снова опустил голову к пулемёту.

Кулагин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не решился. Зорина не обернулась: меняла Гуревичу тряпку на лбу. Только Буров проводил их взглядом до самых сосен.

До горы шли лесом примерно полтора километра, по солнцу. Рябухин неслышно шёл впереди, обходя сухие сучья. На полпути остановился у ручейка, напился с ладони и обернулся.

— Ты его знаешь? Который там? — уточнил Рябухин.

— Имя знаю, — подтвердил Климов.

— Немец сказал? — задал вопрос Рябухин.

— Немец.

Рябухин подумал.

— Я тоже знал одного финна по имени, — вспомнил он. — Снайпер у них был, Юсси. Три недели бил нас под Суоярви. Пленные про него рассказывали. Потом Тимоха его снял. — Он вытер мокрую ладонь о штаны. — Имя знать — это хуже. Лучше не знать.

И пошёл дальше, не дожидаясь ответа.

Над рекой стояла крутая гора с песчаными осыпями на восточном склоне. С запада, где лес, она поднималась мягче. Сосны там росли реже, и через весь склон, от подножия до макушки, тянулась старая противопожарная просека, заросшая иван-чаем.

Климов вышел на просеку, когда солнце висело над лесом на высоте ладони.

Вышка стояла на макушке, чуть выше по склону. Деревянная, четыре столба, косые распорки и лестница внутри. Наверху площадка под навесом, по пояс обшитая досками.

На площадке стоял человек.

Климов лёг в иван-чай. Рябухин лёг рядом, но ненадолго. Почти сразу пополз вправо, к подножию, и пропал в соснах.

Человек стоял на вышке и смотрел на запад. На лес, на просеку, на заходящее солнце. В руках он держал бинокль. Время от времени человек опускал бинокль, тёр глаза и снова поднимал. Стёкла вспыхивали рыжим.

Солнце находилось у Климова за спиной. Длинная тень от него лежала на просеке, до самого склона.

Ждать пришлось долго. Человек на вышке поворачивался то к лесу, то к реке, на воду всегда глядел дольше. Один раз снизу по лестнице поднялся второй, с бумагой в руках. Первый прочёл, что-то сказал, второй полез вниз. Климов лежал и смотрел, как солнце садится ему за спину, и считал вдохи.

Человек на вышке снова повернулся к лесу и поднял бинокль. Стёкла вспыхнули и уже не гасли.

Двести метров вверх. Ветра почти нет. Цель — над обшивкой площадки, под навесом, в тени. Стёкла бинокля — на уровне глаз.

Климов взял чуть ниже вспышки.

Выдохнул, и палец сам выбрал свободный ход.

Винтовка толкнула в плечо. Звук ушёл по просеке, ударился в гору и вернулся.

Человек на вышке дёрнулся и пропал за обшивкой. Бинокль, кувыркаясь, полетел вниз, ударился о распорку и упал в песок у подножия.

Климов передёрнул затвор и выждал. Над обшивкой никто не поднялся.

Внизу у подножия по-немецки закричал высокий испуганный голос. Затрещал звонок полевого телефона. Голос оборвался на полуслове.

Климов уже бежал вверх по просеке.

Под вышкой стоял ящик полевого телефона. Рядом, лицом в песок, лежал немец с трубкой в руке. Рябухин вытирал нож о его рукав.

— Один был, — коротко доложил он. — Наверх лезешь?

— Наверх, — подтвердил Климов, мельком глянув на мертвое тело.

— Он там живой? — уточнил Рябухин.

— Вот и проверю.

Климов закинул винтовку за спину и полез.

Прогнившая лестница скрипнула на первой же перекладине, на третьей прогнулась, а на шестой затрещала. Климов лез быстро, не останавливаясь, и каждая ступенька сообщала о себе на всю округу.

Климов поднял голову и увидел открытый люк в полу площадки.

Выстрел ударил почти в упор. Что-то горячее прошило бок слева, под рёбрами, и Климов едва не сорвался с лестницы. Держался одной рукой за хлипкую перекладину, а второй, не глядя, ухватил чужое запястье. Рука тёплая, в перчатке. Климов рванул чужую руку вниз, на край люка. Пистолет стукнул о доски и отлетел.

Климов выбрался на площадку и навалился сверху.

Сопротивляться было уже некому: человек лежал на спине, головой к перилам. Пуля вошла в грудь, справа. Мундир под ремнём портупеи потемнел. Немец хрипел и внимательно, без страха, смотрел на Климова снизу.

Лицо самое обыкновенное: худое, загорелое и гладко выбритое, с порезом на подбородке. Видимо, брился утром и торопился. Светлые брови. Парнишка совсем молодой. Почему-то Климов думал, что человек на площадке будет старше. Он шёл сюда и представлял сухого немца лет сорока. Этому не было и тридцати пяти.

Взгляд упал на серые перчатки: замшевые, чистые. Только правая теперь багровела кровью.

Немец разлепил губы и сказал что-то короткое, Климов не разобрал. Немец еле заметно вздохнул и посмотрел мимо Климова, туда, где садилось солнце. Усмехнулся и перестал дышать.

Климов посидел над ним пару секунд. Курсант, подумал он. Но хороший.

Снизу, издалека, затарахтели моторы.

Климов огляделся.

На площадке стоял второй полевой телефон в кожаном ящике. На гвозде висела планшетка. Рядом, на досках, лежала ракетница с широким стволом, а под ней — подсумок с патронами. Климов вытряхнул один на ладонь: на донце оказалась зелёная метка.

Ракетницу и подсумок он сунул за пазуху. Планшетку сорвал с гвоздя. Из нагрудного кармана немца, не задумываясь, вытащил записную книжку в клеёнчатой обложке.

Бок всё это время горел, не переставая. Климов плотно прижал к нему локоть и поднялся над обшивкой.

Отсюда, сверху, всё просматривалось как на ладони. Пойма в вечернем свете, река и густой туман, плывущий полосой по воде. Под горой, у перевоза — штабель брёвен. Над штабелем на склоне — пулемётное гнездо: свежий песок, мешки и двое у пулемёта. Оба смотрели вверх, на вышку.

Ниже по течению второе пулемётное гнездо.

Изба отсюда просматривалась лучше, чем Климов представлял. Оттуда выбежали люди, а по дороге вдоль реки неслись мотоциклы. Три. Нет, четыре.

Лестница отчаянно трещала — Климов только сейчас услышал, как по ней с матами лезет Рябухин.

— Чисто! — на всякий случай предупредил старшина.

Рябухин выглянул и предупредил:

— Немцы!

— Видел, — выдохнул Климов и полез вниз, вслед за Рябухиным.

Лестница снова скрипела, но теперь это не имело значения.