Гуревич опустил винтовку и снял очки. Протёр их подолом гимнастёрки.

— Ни одного, — спокойно оценил он свою стрельбу. — Двадцать патронов, а все ушли.

— Вечером поговорим, — ответил Климов.

Смеркалось. Гуревич сидел на дне окопа и чистил винтовку. Чистил тщательно, по всем правилам, как написано в наставлении.

Климов присел рядом.

— Товарищ политрук, вы, когда стреляете, глаза закрываете.

Гуревич поднял голову.

— Заметно?

— Мне — да. Немцу тоже. По результату.

Гуревич засмеялся, тихо, без обиды.

— Я учитель литературы, старшина. В школе у нас был тир Осоавиахима. Я там журнал заполнял. Стреляли дети.

— Дайте винтовку.

Климов проверил, что винтовка не заряжена, и вынул из кармана стреляную гильзу. Поставил её на ствол, у мушки, донцем вниз. Гильза встала ровно.

— Целитесь. Вон в ту берёзу. Жмёте на спуск медленно, пока не щёлкнет. Гильза должна устоять.

Гуревич прицелился. Щелчок. Гильза свалилась в окоп.

Климов поднял её и поставил снова. Щелчок. Свалилась.

На пятый раз Гуревич опустил винтовку.

— У Пушкина Сильвио стрелял по мухам. Пулями в стену.

— Мух не надо. Пока гильза не устоит, патроны вам ни к чему. Каждый вечер. По полчаса.

— Каждый вечер, — повторил Гуревич. — Хорошо.

Политрук поставил гильзу сам. Прицелился. Щелчок. Гильза качнулась и устояла.

Гуревич смотрел на неё и не дышал.

— Случайно, — хмыкнул Климов.

— Знаю, — улыбнулся Гуревич. — Но приятно.

Климов посмотрел на его рукав. Красная звезда выделялась даже в сумерках.

— И звезду бы спороли, товарищ политрук. По ней снайпер целится первой.

Гуревич перестал улыбаться.

— Им всё равно, что у меня на рукаве, старшина, — ровно ответил он.

Климов понял. Больше он не спорил.

С бруствера тихо позвал Жук:

— Товарищ старшина. Гляньте.

Климов поднялся к нему. Над рекой ещё держался последний свет. У подъезда к взорванному мосту стояли брошенные грузовики. У переднего грузовика, на светлом песке, Климов различил что-то угловатое на сошках. Рядом коробки.

— Пулемёт, — сказал Жук. — Немецкий. Целый, кажись. И ленты.

— Вижу.

— И махорка у них там, небось, — мечтательно добавил из темноты Шилов.

Климов посмотрел на чёрную воду, на тот берег. Ночь короткая. Часа четыре темноты, не больше.

— Шилов, — спросил он. — Плавать умеешь?

— Плаваю лучше, чем вру, — самокритично заявил Шилов.

— Да у нас все всё делают лучше, чем ты врёшь, — фыркнул Климов.

Мужики грохнули со смеху, а старшина спросил:

— Не потонешь?

— Обижаете, товарищ старшина — я на Березине вырос. Под Борисовом. Меня мамка в речке мыла, пока ходить не научился.

— А врать?

— Врать раньше научился. Но плаваю лучше.

Климов посмотрел на него. Шилов весело смотрел в ответ, и глаза у него блестели в темноте.

— Ладно. Пойдёшь.

Громов выслушал старшину в своей щели, при коптилке. Застёгнут был, как всегда. Карта на коленях.

— Немецкий пулемёт — хорошо, — размышлял он. — Немецкий пулемёт без немецких патронов — железо.

— Ленты там же. В коробках.

— Кто пойдёт?

— Я, Долгов, Шилов. И ещё один, носить.

Громов помолчал.

— Старшину роты на тот берег не посылают, Климов. Для этого есть разведка.

— Это не разведка, товарищ лейтенант, а хозяйство. Трофеи по моей части.

Громов поднял на него глаза. Уголок рта дёрнулся.

— Хозяйство, — повторил он. — Ну-ну. Жук прикрывает с этого берега. Светать начнёт около трёх. В три чтобы все были здесь. С хозяйством или без.

— Есть.

Четвёртый нашёлся сам. Когда Климов вернулся к реке, у воды стоял невысокий чернявый боец с усиками и смотрел на тот берег.

— Я пойду, товарищ старшина.

— Зачем?

— Сапоги посмотреть. — Боец кивнул на тот берег, где у грузовиков лежали убитые. — Хочу знать, что немец носит.

— Мкртчян, — вздохнул Кочетов из окопа. — Ты дурной.

— Я сапожник, — сказал Мкртчян с достоинством. — Это другое.

Климов прикинул. Сапожник, руки сильные, лишнего не говорит.

— Пойдёшь. Сапоги не снимать.

Сапожник расстроился.

— А меня? — встрял Кулагин из-за пулемёта. — Я тоже плаваю. Красиво.

— Тебя за версту слышно, — сказал Жук. — Немцы проснутся и спросят, кто тут такой красивый.

— Ты, Кулагин, на этом берегу нужен, — отмахнулся Климов. — Диски.

Кулагин вздохнул и полез в ящик за патронами.

Мкртчян тем временем смотрел на сапоги старшины. Внимательно, со всех сторон.

— Подошва отходит, товарищ старшина. Через неделю каши попросит.

— Почини.

Мкртчян обиделся.

— Все говорят: почини. Никто не говорит: посмотри.

— Так посмотрел уже — вишь, отходит.

До полной темноты оставалось с полчаса. Климов лёг у воды, в ивняке, и стал смотреть на изгиб. Первую ракету немцы пустили, когда за рекой погас последний свет. Часов у Климова не было. Он считал про себя, как учил курсантов считать секунды под огнём: двадцать один, двадцать два. Вторая ракета. Шестьсот с небольшим. Третья. Опять около шестисот.

Пока немцы и тут работали по расписанию. Но Климов на всякий случай выждал ещё одну ракету.

Рядом, за пулемётом, лежали Жук и Шилов. Кулагин ушёл набивать диски. Шилов достал из кармана пачку в зелёной бумаге, те самые сигареты из грузовика под Масловичами. Вытряхнул две. Одну сунул Жуку, не спрашивая. Жук взял, не глядя. Прикурили от одной спички, в ладонях, по очереди. Курили молча, пуская дым в траву.

Климов смотрел на них и не мешал. Шилов болтал со всеми и врал всем. А с Жуком умел молчать. Похоже, только с Жуком.

По ивняку, пригибаясь, спустился Рябухин. Присел рядом, глянул на сигареты.

— Генеральские?

— Генерал прислал, — подтвердил Шилов. — С машиной.

Рябухин протянул руку. Шилов вытряхнул ему сигарету. Рябухин смотрел и ждал. Шилов вздохнул и вытряхнул вторую.

— За что? — спросил Шилов.

— За генеральское здоровье, — заявил Рябухин.

Он сунул обе сигареты за отворот пилотки и ушёл к своим. Шилов посмотрел ему вслед.

— Рябой всё знает, — сказал он. — Про махорку, про генерала. Всегда знал. И ни разу не заложил. Только берёт.

— Справедливо, — решил Климов.

— Справедливо, — согласился Шилов. Помолчал, глядя на тот берег. — Товарищ старшина. А раньше вы бы меня с собой не взяли.

— Раньше ты бы и не пошёл.

Шилов подумал.

— Тоже верно, — решил он и затянулся.

Буров подошёл, когда раздевались. Посмотрел на Климова, на его перевязанную руку.

— Анна Сергеевна велела передать: ждёт. С рукой.

— Утром.

— Ты, Коля, к утру обещал прийти. — Буров покачал головой. — А теперь в реку с ней лезешь.

— Не с ней. С пулемётом.

Буров плюнул и ушёл к лошадям. Спорить он не стал. Буров никогда не спорил, если видел, что без толку.

Зорина бы убила, подумал Климов, закрепляя конец бинта. Хорошо, что Зорина далеко.

Плыли на куске моста.

Дощатый щит метра полтора на полтора, с уцелевшими брёвнами снизу, Долгов нашёл среди обломков у отмели. Подогнал его к берегу легко и привычно: на сплаве Долгов только этим и занимался. На плот положили винтовки, гранаты и одежду, увязанные в плащ-палатку. Пустого места осталось достаточно для трофеев. Климов решил плыть в исподнем: мокрая гимнастёрка тянет ко дну.

— Немцы ракеты пускают, — инструктировал Климов у воды. — С изгиба, раз в десять минут. Я считал. Ракета погасла — плывём. Если снова пустят — держимся у брёвен, без плеска. Кто зашевелится, того скорее увидят.

— Ясно, — сказал Долгов.

— А если не по расписанию пустят? — спросил Шилов.

— Тогда молись.

— Я неверующий, товарищ старшина. Политрук запретил.

— Тогда ругайся. Только про себя.

Белая ракета взлетела над изгибом реки, повисла и пошла вниз. Погасла.