Она вспомнила отца. Подумала о том, что он мог быть такой же безропотной жертвой, как и все они. Лори уверял, что Освин поступил так из чистой любви; но разве не из любви она сама только что сторговалась с Китом? Мистер Ночь лишь обсмеял бы её за подобную слабость — да и сама она ещё совсем недавно скривилась бы в презрительной усмешке. От этой мысли стало жгуче, невыносимо стыдно.

Эда зажала переносицу пальцами. Горло перехватило унизительной, жгучей судорогой:

— Это всё равно моя вина. Всё до единой крупицы. Иногда мне кажется, что само моё появление на свет стало дурным знамением. Я убила мать в родах. Из-за меня схватили Бена и Лори. — Она выдавила пустой, ломкий смешок: — Если мистер Ночь и виновен, то я виновна ничуть не меньше.

Её пальцы внезапно перехватила чужая ладонь. Эда вздрогнула от неожиданности.

Кит свирепо смотрел на неё сверху вниз.

— Никогда, — процедил он сквозь зубы, — не смей равнять себя с ним. Ты стоишь тысячи таких ублюдков.

Она застыла, не в силах отвести взгляд. Его рука была обжигающе горячей — гладкая кожа без единой мозоли. За всю свою жизнь ты и дня тяжело не проработал, верно? — могла бы съязвить она, но язык намертво присох к нёбу. Длинные пальцы собственнически сомкнулись вокруг её ладони. Большой палец мягко двинулся по коже, оглаживая линии на ладони.

Эда не помнила, чтобы чья-то физическая близость действовала на неё с такой сокрушительной силой. Его запах; шорох ткани его одежды, коснувшейся её бока; то, как его взгляд выворачивал её душу до самого остова костей. Под этим взглядом она ощущала себя обнажённой.

Взор Кита скользнул ниже, задержавшись на её губах. От этого мимолётного движения перехватило дух. В самом низу живота разлился тягучий, дурманящий жар.

Хватит.

Эда судорожно прочистила горло:

— Какая… изысканная куртуазность с твоей стороны. Меня ещё ни разу не оценивали в тысячу ублюдков.

Фраза задумывалась как насмешливая колкость, но на деле прозвучала жалко, словно предсмертный хрип запыхавшейся лягушки.

И всё же морок рассеялся. Кит моргнул и разжал пальцы. Отступил на полшага. В том, как он только что прижимал её к себе в узком переулке, не было ни капли куртуазности, и он сам прекрасно отдавал себе в этом отчёт. У него хватило совести выглядеть искренне сбитым с толку.

— Да уж, что есть, то есть. Не привыкай.

Эда улыбнулась сама себе, не понимая причины. Это выбило его из колеи ещё сильнее.

— Если оставить моральные компасы в стороне, я по-прежнему не разделяю твоих восторгов относительно человеческого вкуса. Особенно здесь. Большинство считает Блэкбридж форменной помойкой, если только ты не живёшь в Каннингтоне или Беллмур-Хит.

— Не притворяйся, будто сама не поселилась бы в самых роскошных палатах города, будь у тебя такая возможность, дорогая. Даже не надейся дождаться от меня извинений за то, что я со вкусом прожигаю своё богатство.

— Богатство верховного губернатора, ты хотел сказать.

— Пустые придирки к словам. Как бы то ни было, в любом закоулке Блэкбриджа найдутся свои наслаждения, стоит лишь знать, куда смотреть. Они повсюду: живопись, музыка, книги. Нескончаемые чудеса прямо под носом. — На его лице на миг промелькнуло нечто почти мальчишеское — подлинный, неудержимый азарт, на какой она и помыслить не могла его способным.

— В Олдерпорте всего этого наверняка куда больше.

— Я частенько наведывался в столицу во времена своей юности. Зеркало Анселлисов порой выплёвывало меня прямо посреди огромного склада, принадлежавшего шайке контрабандистов. Премилые ребята. Один из них даже выучил меня играть в карты — хотя сдаётся мне, исключительно из страха, что иначе я пущу ему кишки. — Он самодовольно ухмыльнулся, заметив её округлившиеся глаза. — Зеркало сменило немало рук, прежде чем угодило твоему отцу. Я успел повидать добрую половину уэслийских городов. Но Блэкбридж полюбился мне больше прочих. Есть в этой архитектуре и общем духе бесчинства нечто особенное…

— И ты решил осесть здесь. — У Эды голова пошла кругом: — У вас на родине искусства нет вовсе?

— Инфернус — не моя родина. И искусства там нет, по крайней мере в вашем понимании. Если изваяние высечено не ради прославления мощи какого-нибудь герцога, а перо берут в пальцы не ради записи военных приказов, в этом не видят никакой ценности. Музыка, к примеру, не менялась там веками. Слишком мало глупцов утруждают себя её изучением — пустая роскошь, удел забав знати.

— Выходит, никаких бродячих кукольников и жонглёров?

Его смешок прозвучал отрывистым лаем. Но у неё всё внутри сладко дрогнуло оттого, что этот смех вызвала именно она.

— Театрализованные побоища великих битв — самое близкое, что мне доводилось лицезреть.

— Значит, здешние постановки хороши? Театры?

— Ты никогда не была на представлениях?

— Мы не могли позволить себе спускать монету на подобную блажь.

Кит с преувеличенным отчаянием покачал головой:

— Обогащение собственной души не может быть блажью! Я глубоко оскорблён полным отсутствием у тебя тяги к прекрасному.

Она с трудом подавила смешок. Сейчас он звучал в точности как Лори.

— Ты веришь в существование души?

— Обычный речевой оборот, бестолковая язычница. Но вопрос решён. Идём.

Эда поспешила за ним:

— Куда мы идём?

— Восполнять пробелы в твоём культурном воспитании. Было бы жестоко лишить тебя этого, учитывая, что совсем скоро ты превратишься в нищую беглую каторжницу.

— Это ни капли не смешно.

Судя по его злорадному гоготу, шутка удалась на славу.

***

Они двинулись на юго-восток, углубляясь в Питчфорд. Лишь когда потянулась нескончаемая вереница балаганов, ремесленных гильдий и торговых рядов, Эда сообразила, что они вышли на Общинную улицу — средоточие всей суетной жизни нижнего города, служившее местным ответом на утончённую роскошь верхов. Здесь можно было отыскать увеселения на любой вкус, пусть и лишённые того лоска, каким щеголяли кварталы к северу от Водного пути. Мелькали сколоченные как попало лотки мастеров и ремесленников, звенели струны уличных музыкантов, сшибавших медные гроши, а стайки ребятишек заворожённо жались к дощатой ширме, где на верёвочках дёргались раскрашенные марионетки.

Больше всего бросались в глаза горлопанящие коробейники, наперебой всучивавшие зевакам склянки с так называемым «коллоидным серебром». Столько их Эда ещё в жизни не видела. Прознай об этом Клинки, торгашей тут же обложили бы неподъёмным штрафом, но когда это их останавливало? Надо полагать, недавние нападения на улицах обернулись для их ремесла золотой жилой.

Кроугейт лежал всего в полумиле к западу. Дом. Заколочена ли теперь лавка? Караулят ли её Клинки день и ночь, смакуя сплетни с соседями? Осталась ли от неё лишь пустая скорлупа, выпотрошенная, лишённая бесчисленных диковин, что собирались с таким трудом долгие годы?

Лавка была мечтой её матери. И что теперь с ней станется?

— Здесь слишком много народу, — процедила Эда, едва поспевая за широкими шагами Кита.

— Тем проще восхитительно в нём затеряться.

— У нас на руках чертежи. Нам нужно продумывать, как вытащить Бена и Лори. Вольфрам предупредил: у них осталась от силы неделя, пока… — Договорить вслух она не смогла.

— Не верь ни единому слову Вольфрама. Он политик, а политики — те же мудаки, только в профиль. В любом случае, ты что, собираешься брать крепость штурмом прямо сегодня вечером?

— Нет, но…

— Тогда прекрати занудствовать. Лишний час в городе никого не убьёт.

Его вопиющее легкомыслие не укладывалось у неё в голове:

— Над ними прямо сейчас могут издеваться! Избивать. Пытать, в конце концов!

— До чего же у тебя испорченное воображение. — Он без церемоний прокладывал путь сквозь толпу: — Епископ, быть может, и обошёлся с твоей роднёй не слишком ласково, но теперь они под неусыпным оком Мартины Тенелль. А из неё, по слухам, благородство так и хлещет, разве нет? Подобная женщина ни за что не потерпит бессмысленной жестокости в собственных застенках.