— Кит! — прошипела она.

Расплавленные демонические глаза медленно повернулись к ней на пепельно-сером лице — взгляд был ледяным, взвешивающим, расчётливым. В жилах Эды ледяной волной вскипел первобытный ужас. Что она сможет сделать, если он действительно решит разорвать этих детей? Что вообще кто-либо сможет сделать против него? Он не станет этого делать, — твердила она себе. Не станет.

И с ненавистью осознавала, что ни на гран в этом не уверена.

— Твоя взяла, — выдавил Вольфрам, судорожно вцепившись пальцами в край стола. — Я помогу вам.

— Каким образом? — Кит даже не шелохнулся.

— У меня… я могу достать чертежи крепости. Планы помещений. Их доставят сюда в течение часа. У меня есть свой человек в Ордене, который сможет забрать их без официального запроса. Крепость древняя, на старых планах обозначены тайные ходы, которых официально не существует вовсе. Орден не просто так держит эти документы за семью замками.

— Этого точно хватит? — осмелилась подать голос Эда. Её неприязнь к губернатору немного поутихла, когда она увидела неподдельный животный страх за собственных детей.

— Это лучшее, что я могу сделать, не подставив собственную шею под топор. Этот город мне небезразличен, мисс Шоу. Это мой город. И я не смогу оберегать его из тюремной камеры.

Двигала ли Абеляром Вольфрамом заурядная корысть, когда он впервые пошёл на сделку с демоном, или нет, но его преданность Блэкбриджу не казалась притворством. Мысли Эды уже неслись дальше:

— Тенелль подозревает епископа. Если вы хотите отвести подозрения от себя и защитить людей, будет куда разумнее объединить с ней усилия и вывести Флориана на чистую воду. Врата… у него всё ещё должен оставаться к ним доступ. Этого может оказаться достаточно, чтобы доказать его государственную измену.

В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина. Вольфрам шумно выдохнул через нос:

— Для девицы, принявшей в жизни череду крайне прискорбных решений, — его взгляд выразительно метнулся к Киту, — ты на удивление не глупа. Теперь я понимаю, почему Кит’рат выбрал именно тебя, чтобы прервать свой затянувшийся целибат.

Эда стиснула зубы:

— Вообще-то это я выбрала его.

Кит негромко фыркнул. Удушливое напряжение в комнате немного спало, однако Эда всё ещё оставалась пришпиленной к полу под пристальным, препарирующим взглядом губернатора. Она гадала, кого он видит перед собой теперь — болотную ведьму или женщину?

И втайне боялась, что в ней уживаются обе.

Глава 16

Они ускользнули через увитую плющом калитку на задворках сада; Кит легко трусил рядом на проворных лапах. Эда запахнула и застегнула зачарованный плащ, поминутно помня о сложенных в кармане шерстяной накидки планах в кожаном переплёте. Она болтала без умолку всю дорогу — хотя бы ради того, чтобы насладиться моментом, пока он не мог вставить ни слова.

— Это ведь и впрямь может сработать. Нет, ты только вдумайся: подлинные исторические свитки! Им больше двухсот лет! Губернатор к тому же упомянул распорядок караулов и посты охраны, а это неоценимая подмога. Сам факт того, что он вообще отдал нам эти бумаги… — Она осеклась. Под каменной аркой моста, укрытая тенью от чужих глаз, Эда настороженно покосилась на своего четвероногого спутника. Она едва не забыла, какой именно ценой губернатор расстался со столь бесценными чертежами. — Ты ведь блефовал, правда? Когда угрожал его детям.

Кит перетёк в человеческий облик в кружащемся вихре чёрного дыма:

— Главное, что сработало.

Внутри всколыхнулось глухое возмущение:

— Это не ответ.

— Абеляр поверил, что я пущу им кровь, сочти я это необходимым.

— И ты бы… сделал это?

Лицо его обратилось в непроницаемую маску:

— Если бы счёл необходимым.

— Я не верю тебе. Не верю, что ты настолько… настолько бесчувственная, жестокая тварь…

— Этот мир вообще безжалостен к детям. Что к вашим, что к нашим.

У Эды всё внутри перевернулось — перед глазами мгновенно всплыло растерзанное тельце девочки на каменной мостовой.

— Тем более не стоит множить эту жестокость! Верховный губернатор и Тенелль сообща смогут прижать епископа Фейна к ногтю. И всё это безумие наконец прекратится.

— Думаешь? Флориан Фейн — всего лишь один из бесчисленных шипов на терновом стебле дурной породы человечества. Мой братец всегда найдёт с кем сторговаться. Пока такие демоны, как он, беспрепятственно рыщут по миру смертных, людские жизни будут обращаться в прах.

— Я понимаю. Но я говорю о том, что хоть кто-то должен дать отпор тварям вроде епископа. Он хотя бы смертен. Его можно остановить.

— И этим «кем-то» непременно должна стать ты, дорогая? Возомнила себя народной героиней? — скривился он в презрительной усмешке. — Какая внезапная забота о епископе. Неужто у тебя прорезался исправный моральный компас?

Она вспыхнула:

— Это не… Желание втоптать Фейна в грязь вовсе не делает меня лицемеркой, если ты клонишь к этому! Мне самой это выгодно.

— Смертные мучаются каждый божий день: будь то ребёнок, разорванный на улице, или дитя, медленно угасающее от голода на сквозняке в промозглой лачуге, где ртов больше, чем корок хлеба. Вся разница лишь в том, что на первую смерть тебе пришлось взглянуть в упор — и теперь тебя колотит в приступе ханжеской праведности. — Злость в его голосе была почти осязаемой. — Облачённые властью выродки вроде моего братца, епископа или того же Абеляра Вольфрама сделают благое дело только в том случае, если это принесёт им выгоду. Справедливость, которую ты ищешь, отмеряют сильные мира сего, а они пробились наверх исключительно потому, что гребли под себя. Хочешь тягаться с подобной породой? Забудь о чести и милосердии: от них ты не дождёшься ни того, ни другого.

— И это, по-твоему, служит тебе оправданием? Запугивать детей вместо того, чтобы спасать их, — это нормально, потому что так заведено?

— А почему бы и нет? — прошипел он. — Меня никто не спас. Ни единая живая душа даже не попыталась вытащить меня.

Слова застряли у Эды в горле. Глядя на то, как судорожно побелели его сжатые кулаки, она внезапно всё поняла. Её высокопарные разглагольствования о благородстве сыпанули едкой солью на старую, гниющую рану. Гнев растаял без следа.

— Мне… жаль. Жаль, что тебе пришлось пережить всё то, что сотворил с тобой Бейлион в детстве. Жаль, что рядом не оказалось никого, кто бы встал на твою защиту. Они должны были.

Кит замер, словно оглушённый внезапным ударом молнии. У Эды болезненно сжалось сердце. Неужели простое доброе слово было для него настолько в диковинку?

Он взял себя в руки:

— Не имеет значения. Всё это дела давно минувших дней.

Только не для тебя, — с щемящей тоской подумала она.

— А как же ты сама? — Его пытливый взгляд впился в её глаза. — Твоё поразительное отсутствие злобы к моему брату попахивает слепотой. Разве ты не яришься за собственное украденное детство?

— В эту яму нас загнал отец.

— А-а. Выходит, истинный злодей — он?

Она почувствовала в его интонации едкую издёвку:

— После того, что он сотворил с матерью, с нами…

— Это было дело не его рук. Неужели ты всерьёз полагаешь, будто твой убитый горем родитель ведал, на что идёт, когда заключал сделку с Бейлионом? Ты сама говорила: он молил вернуть жену. Бейлион прекрасно знал, что воскресить её прежней невозможно, но всё равно принял Пакт. Умолчание — точно такая же ложь. — Его тонкие губы натянулись в нить. — Как по мне, единственное преступление твоего отца состояло лишь в том, что он любил свою женщину так слепо и отчаянно, что напрочь лишился рассудка. Забыл про вас. Вини его за это, но не за то, во что превратилась твоя мать. Эта изощрённая жестокость — целиком и полностью заслуга моего братца.

Эда опустила глаза на носки своих сапог, с трудом сглотнув вставший в горле ком. Всю свою сознательную жизнь она видела в окружающих лишь людскую алчность и слабость, но сколькие из них — в точности как она сама — шли на сделку от беспросветного, сосущего отчаяния? Мать той растерзанной девочки… посмела бы Эда осудить её, взмолись несчастная перед любой тёмной силой, согласившейся вернуть ей дочь?