— Даже если решит, что силой выбитые сведения помогут уберечь невинных?

Кит развернулся на пятках, продолжая идти задом наперёд:

— Потому я и уточнил: «бессмысленной». У твоих братьев нет сведений, которые могли бы понадобиться Тенелль. И она слишком быстро это поймёт. — В его глазах вспыхнул мальчишеский азарт: — Идём скорее. Почти пришли.

Кит подвёл её к одному из самых внушительных зданий на улице — высокому, словно осевшему под собственной непомерной тяжестью, но срубленному на совесть. Фасад плавно выдавался вперёд, напоминая закруглённый нос корабля, и пестрел крестообразными деревянными балками. Широкие двери были распахнуты настежь. У входа толпился люд; юноша у порога бойко собирал за вход медные монеты. На вывеске над головами красовалась намалёванная надпись: «Театр «Лира девы»».

Место показалось смутно знакомым. Должно быть, она не раз проходила мимо, просто никогда не обращала внимания.

— Спектакль?

Её недоверчивый тон ни капли его не смутил:

— Ты ведь сама сказала, что ни разу не видела представлений. Разве тебе не хочется?

Она не видела. И ей безумно хотелось. Эда прикусила губу:

— А если меня кто-нибудь узнает?

— На тебе плащ. К тому же среди черни мы сидеть не станем. — Он протянул ей ладонь.

Принять его руку здесь, у всех на виду, оказалось куда более пугающим шагом, чем во все прошлые разы. Кит выразительно пошевелил пальцами, подгоняя её.

Ты пришла сюда вовсе не за этим, — прошелестел вкрадчивый, шелковистый голос в голове. Ты не имеешь права предаваться эгоистичным утехам, Эда. Ты выше этого.

Но Эда подозревала, что ничуть не выше. Именно голос мистера Ночи звучал в её мыслях всякий раз, когда внутри поднимали голову презрение и яд — ведь он годами заботливо взращивал их в её душе. Скольких вещей она не видела, скольких не сделала, скольких чувств не позволила себе испытать — и всё ради его бархатных, обманчивых похвал? Из нелепой гордыни она отгородилась от остального рода людского. И что получила взамен? Мистер Ночь лишь использовал её в собственных корыстных целях, как поступил бы с любой другой смертной букашкой.

А теперь рядом был Кит. В его взгляде читалось понимание — и нежность, если она вообще осмеливалась назвать это так. Там, под каменным сводом моста, она балансировала на краю отчаянных слёз, и Кит это заметил. И теперь пытался что-то исправить, отвлекая её как умел. Эда не желала его жалости, но видела его нетерпение. Редкий, неподдельный восторг существа, желавшего разделить с ней то, что было дорого ему самому. Она подумала: приводил ли он кого-нибудь на представления прежде? Была ли она первой?

И чувствовал ли он себя таким же бесконечно одиноким, как она?

Эде отчаянно захотелось взглянуть на этот мир его глазами.

Она вложила пальцы в его тёплую ладонь. Один час. Я могу позволить себе один час.

Кит увлёк её в тень вдоль стены театра. В следующее мгновение он перетёк в крошечную чёрную мышь и юркнул за порог боковой двери. У входа, потягивая трубку, сидел мужчина в густом слое пудры и кричащем костюме. Мыши он не приметил вовсе, а взгляд его скользнул по Эде так отрешённо, словно мимо прошуршал сквозняк.

Вдоль позвоночника пробежала пьянящая волна. Она нередко проклинала необходимость блуждать по миру невидимой тенью, но глупо было отрицать силу, которую даровало умение оставаться незамеченной и неприкосновенной. Быть может, именно поэтому Северин Лич предпочитал вершить свои тёмные дела под землёй.

Внутри стоял невообразимый гвалт: суета, гомон и расфранчённые комедианты, на ходу бубнящие свои реплики. Они оказались за кулисами. В нос ударила густая, душная смесь запахов немытого пота, дешевой пудры и шерстяных тканей. Длинная сцена с пока ещё опущенным занавесом отделяла их от заполняющегося зала. Воздух гудел, словно запечатанная в склянке молния. До чего же захватывающе!

У Эды разбегались глаза, но потерять Кита из виду она не могла. Она поспешила за ним вверх по винтовой лестнице.

Мальчишка в приторно-розовом платье задел её плечом и испуганно отпрянул, точно она соткалась прямо из воздуха:

— Эй, ты из помощниц портнихи? Мой парик не видела?

— Нет, прости.

— Дерьмо! — Он унёсся прочь, оставив после себя шлейф пыли и обронённую афишку. Эда подхватила листок.

«Виола и виконт».

Она подняла взгляд на Кита, замершего ступенькой выше:

— Комедия? Я думала, твои вкусы куда возвышеннее.

Он оскалил в её сторону мелкие — и тревожно острые — зубы, после чего припустил дальше. На самом верху лестницы над подмостками тянулся узкий подвесной мостик. Кит пронёсся по нему, резко вильнул влево и выскочил на ещё более узкую поперечную балку, протянувшуюся через весь амфитеатр… прямо над головами зрителей.

У Эды всё внутри оборвалось:

— Нет. Вернись!

Но её отчаянный шёпот растворился в пустоте.

Бьюсь об заклад, мерзавец просто упивается этим. Не имея иного выхода, кроме как следовать за ним, она шагнула на узкую балку с приглушённым проклятием на губах. Эда изо всех сил старалась не смотреть вниз. С каждым шагом колени предательски подгибались. Внизу скамьи были уже почти заполнены. Под сводами амфитеатра стоял мерный гул оживлённых пересудов и шелест программок. Вряд ли кому-то пришло бы в голову задирать голову и высматривать её под потолком даже без чар плаща, но вот если она сорвётся и с хрустом шмякнется на сидящих внизу — заметят непременно.

— Если ты позволишь мне разбиться, наш Пакт моментально летит к чертям, — прорычала она себе под нос.

Лишь эта мысль и придала ей смелости сделать следующий шаг. В корыстолюбие Кита она верила свято, если уж ни во что другое верить не приходилось.

Он поджидал её в человеческом обличье на выступе в самой глубине зала. Крыша яруса лож, поняла она. Отдельные ложи предназначались для тех, у кого водились лишние монеты, вроде зажиточных купцов или мелкого дворянства. Внизу, в ложе, мелькнуло движение: прошуршал дорогой шерстяной подол усаживающейся дамы.

Кит умудрился раздобыть им лучшие места во всём театре совершенно даром.

Она плюхнулась рядом с ним, тяжело переводя дух. Его ладонь легла ей на предплечье, помогая удержать равновесие, но Эда была слишком зла, чтобы оценить заботу:

— Мог бы и предупредить об этой части пути.

— Ты бы ни за что не согласилась пойти.

Чистая правда. Она свесила ноги над зияющей пустотой. Высоко над чадящими сальными свечами на стенах фигуры Эды и Кита тонули в глубокой тени. Даже комедианты со сцены не разглядели бы их здесь, зато перед ними подмостки открывались как на ладони. Страх медленно переплавился в щекочущее, пьянящее упоение.

— Вынуждена признать: вид потрясающий.

— А ты сомневалась?

— Учитывая щедрость губернаторской казны, я полагала, что ты обычно раскошеливаешься на ложу. Среди здешней знати ты бы сошёл за своего.

— Разумеется. Но здесь, с тобой, мне нравится куда больше.

Эда лишь беззвучно хлопнула ртом. Какое же облегчение она испытала, когда масляные лампы в зале разом притушили — хотя бы для того, чтобы скрыть вспыхнувшие щёки. Толпа внизу затихла, раздались взволнованные смешки.

— Начинается?

— Да. Так что помалкивай, не то всё пропустишь.

Она нетерпеливо заёрзала на деревянном настиле. Кит мягко улыбнулся.

Пока зрительный зал погружался в густой полумрак, сцена оставалась залита ярким светом. Из-за кулис выступил коренастый мужчина в аляповатом дублете и бархатной шапочке с пером. Он картинно вскинул руки:

— Внемлите повести о страсти небывалой! Чужой далёкий брег узрит сей грешный свет: где дева чистая, томясь судьбой коварной, скрепляет с тьмою осквернённый свой обет! — Голос лицедея звенел под сводами амфитеатра чисто и гулко, накрывая притихший зал колдовской тишиной: — Но вот является беспутный искуситель — амбиций пламенных исполненный виконт, — чтоб нежеланный брак разрушить, как воитель, и недругов своих низвергнуть в адский омут! Плетут интриги двое ловко и лукаво, но слушайте! Любви не писан строгий суд: пред нею смертных козни бессильны и слабы, и никакие чары сердце не спасут!