— Какое счастье для тебя, — бросил Кит. — Чего не скажешь о той девчонке, что распласталась по мостовой, боюсь.

От этого циничного тона у неё замутило в желудке. В памяти вновь всплыла его пугающая невосприимчивость к жестокости, хоть сам он и отрицал какое-либо наслаждение от неё. — Флориан убил её. Нападения исчадий — дело рук епископа.

— С позволения и при поддержке Бейлиона. Неужели ты и впрямь веришь, будто моему братцу есть хоть малейшее дело до смертных этого города, когда их годы продлевают его собственную жизнь?

Нет. Ей было наплевать на его заботу. Эда эгоистично надеялась лишь на то, что он заботится о ней самой. — Это Флориан Фейн устраивает кровавый цирк. Мистер Ночь просто занят привычным для демонов делом.

— Ты ничего не смыслишь в демонах. — Кожа на его лице пошла пепельной рябью. Сквозь темноту блеснули клыки. — Ты ничего не знаешь о мире, откуда я роду. Да, признаю, он жесток и безжалостен, но Бейлион — это нечто совершенно иное. Ты думаешь, ты раскусила его? Как бы не так. — Он ткнул когтем в обломанный пень рога. — Я лишился его не по случайности. Я был совсем сопливым мальчишкой. Они прижали меня к полу, а Бейлион хохотал.

Эда вгляделась в паутину трещин на роговом обрубке. Стало ясно, что его не срезали — его отломили грубой силой.

— Я лишь к тому веду, что люди сами приходят за Пактами, обращая обретённую власть и влияние во зло. Человеческая порода ничуть не лучше демонической. Порой даже хуже.

— Столь невысокое мнение о собственном роде.

— Будто ты думаешь о нас иначе.

— О смертных? С какой стати?

Теперь настала её очередь таращиться на него в оцепенении. В памяти прозвучал тихий голос мистера Ночи в полумраке гостиной, отсветы платья на мраморном лице: «Ты видишь людскую алчность и себялюбие так же ясно, как вижу их я, Эда Шоу».

— Но… мы ведь кажемся вам какими-то букашками, копошащимися в грязи. Все ваши силы, ваша долгая жизнь. Чего стоят наши короткие дни в сравнении с этим?

Самоуничтожение давалось легко, когда ты сама искренне в него верила, но лицо Кита оставалось высеченным из камня. Он промолчал. И до неё дошло.

— Тебе здесь нравится.

Мускул на его щеке дёрнулся. Расплавленные зрачки скользнули в сторону, возвращаясь к закатному небосводу. — Я рос на том, что при первой же возможности шмыгал в ваш мир. Когда Бейлион преследовал меня по пятам, когда давление уготованного мне трона становилось невыносимым, я сбегал сюда. Мне были до лампочки Пакты. Я просто бродил по грязным человеческим улицам и воображал, будто я… — Он осёкся.

Пазл по имени Кит’рат Анселлис складывался в пугающе отчётливую картину. Демон, который принципиально не заключал Пактов. Который прятался в человеческой квартире, коллекционировал человеческое искусство, пил человеческое вино и рядился в человеческие одежды. Копировал их интонации, перенимал манеру речи. Не из голой необходимости, а из жажды принадлежать к чему-то большему.

Это казалось диссонирующим бредом. Мистер Ночь презрительно скривился бы от одних только мыслей о смертных пожитках. Они были ниже его достоинства — что, впрочем, звучало логично: чем еще можетль прельстить человечество существо столь безупречной мощи и грации? Эда никогда не осмелилась бы озвучить это вслух при Бене или Лори, но она скорее предпочла бы быть той властной тварью, что правит, нежели служанкой. О, обладать такой властью!

И тем не менее перед ней стоял демон, отвергнувший всё это разом.

Эда вдруг почувствовала себя освободившейся от невидимых пут, точно застарелый замок сорвало с петель. Теперь она могла крутиться как заблагорассудится, глядя на мир под совершенно новыми углами — вот только ей вовсе не улыбалось то, что открывалось её взору. Кит говорил о людях с большей эмпатией, чем она сама за всю свою жизнь. В чём же заключался изъян — в нём или в ней?

Охваченная стыдом, она откашлялась:

— Разве ты не хочешь вернуть свой титул?

— Он никогда не принадлежал мне по-настоящему.

— Мог бы принадлежать.

— Ты говоришь прямо как Трипп.

Полагается, ты должен… Убить своего брата.

Эда позволила себе вообразить это: мистер Ночь — мёртв. Осенняя жатва придёт и уйдёт без катаклизмов. Епископ лишится своей богомерзкой власти над исчадиями. Семья Шоу наконец обретет свободу. Пакты умирали вместе с сотворившими их демонами, а раз они не давали мистеру Ночи собственных лет, им не пришлось бы марать руки в его крови. Да и сама попытка выглядела бы смехотворно. Но если Кит был способен на это…

Опасная, пьянящая мысль.

— Бейлион имеет ровно столько же прав на герцогство, сколько и я. Пусть забирает.

— Даже если твой народ предпочёл бы видеть на троне тебя?

Тон Кита сделался ледяным: — Тебе нравится рассуждать о том, в чём ты ни черта не смыслишь. — Он сердито одёрнул штанину.

И ты просто боишься. Она изучала его профиль, подсвеченный вечерним закатом. За пепельной кожей, размашистыми рогами и звериным оскалом прятался страх. Кит боялся мистера Ночи. Выходило, их теперь двое. Я всё равно не обрету свободу, даже если Бейлион падёт. Моя жизнь обречена независимо от исхода.

Ледяной ужас охватил её внутренности, точно так же, как всякий раз, когда она позволяла себе вспомнить о Пакте. Кем она вообще была, раз болтала с этим демоном так, будто это имело хоть какой-то смысл? Она заложила пятьдесят лет собственной жизни, а он с радостью сгрёб их себе. Он ей не друг и не доверенное лицо. Нельзя забывать об этом ни на секунду.

Эда поднялась на ноги:

— Ты прав. Я ничего не знаю о тебе, а ты обо мне. Как только мы вытащим моих братьев и раздобудем зеркало, наши пути разойдутся навсегда.

Он тоже поднялся:

— А как же епископ? Бросишь местных жителей на растерзание его милосердию?

— Точно так же, как ты бросаешь свой народ на произвол Бейлиона.

Челюсти Кита судорожно сжались.

Ну давай, — злобно подумала она. — Скажи мне, что я эгоистка.

Но Кит предусмотрительно промолчал. И Эда была этому рада. Те крохи заботы, что у неё остались, предназначались исключительно её семье. За них она уже уплатила слишком высокую цену. Судьба Блэкбриджа её не волновала.

Перед глазами невольно встала кровь на булыжниках. Крик маленькой девочки, оборванный на полуслове. Она прикусила язык, пытаясь подавить подступившую тошноту.

Отчаянно желая сменить тему, Эда выпалила:

— Что это за слово ты бросил? Когда Клинки вломились в твою квартиру?

— Что?

— Похоже на какое-то ругательство. Вепак… Ванаш… Век…

Его внезапный смех заставил её вздрогнуть:

— Ты про вхесак?

— Его самое. Что оно значит?

— Полагаю, ближе всего будет перевести как «о блядь».

— А как сказать «пошёл ты на хуй»?

Этот допрос, судя по всему, привёл его в искренний восторг:

— Вхесак’дин. А к чему такой интерес?

— Чутю, мне ещё пригодится эта фраза за время нашего знакомства.

Кит усмехнулся:

— Учту на будущее. Что ж, курс на «Ориану». Мне нужно поизмываться над Робин, чтобы она взглянула на эту ногу. — Он покосился на брошенный на землю платок, насквозь пропитанный кровью. Выражение его лица смягчилось. — Благодарю. За… это.

Щёки почему-то запылали, и Эда лишь молча кивнула:

— Мы не можем больше терять время. Мы ни на шаг не приблизились к пониманию того, как вытащить моих братьев.

— Вот тут ты ошибаешься, дорогая. Теперь мы знаем, что сигнальные костры работают в точности так, как задумывалось. Мы знаем, что епископ свалил вину за исчадий на твои плечи. И мы знаем, что Клинки узнают тебя в лицо, а значит, тебе понадобится этот плащ.

Эда насупилась:

— И это всё — радостные новости?

— Понять устройство вещи — лучший способ её разломать. Всё, чего нам не хватает теперь, — это плана внутреннего убранства крепости. Как только он у нас появится, мы сможем разработать маршрут туда и обратно.

— У тебя, надо полагать, завалялась пара толковых чертежей замка?