– Только когда работаю, – вздохнула я. – Мои стопы будто созданы для того, чтобы их носить.

– Точно, – фыркнула Робин. – Как у гейши, только не совсем.

– Печально, но факт, – согласилась я, выключая свет. – Ради Абрахама я стискиваю зубы и надеваю каблуки.

– Не волнуйся, ты шикарно выглядишь, – сказала Робин через плечо. – Он умрет, едва тебя увидит.

Если б я уже к восьми годам не решила работать с книгами, мое первое посещение Ковингтонской библиотеки точно заставило бы сделать меня именно такой выбор.

Величественный особняк в итальянском стиле с музеем и красивым садом занимал два квартала на вершине Пасифик-Хайтс. Пройти через огромные железные двери Ковингтона было все равно что войти в готический собор. Можно было почти услышать шепот призраков о тайнах Вселенной, которые точно покоились в этом огромном помещении с отделкой из красного дерева и книгами вдоль стен.

Да, там была своя магия. Вне зависимости от того, признавали люди веру в священность этого места или нет, они инстинктивно понижали голос до шепота, двигаясь по залам.

Коллекция Ковингтонской библиотеки была одной из крупнейших и лучших в мире. В ее постоянной экспозиции находилось двенадцать фолиантов Шекспира, письма Уолта Уитмена и одна из первых Библий Гутенберга. Здесь были сияющие иллюстрации средневековых монахов, переписка XVI века между королевой Елизаветой I и третьим графом Ковингтонским и опубликованные отчеты первооткрывателей, начиная с Христофора Колумба.

Эти экспонаты соседствовали с редкими первыми изданиями книг Мэри Шелли, Ганса Христиана Андерсена, Агаты Кристи и Генри Дэвида Торо. Фолкнер, Хемингуэй и Кингсли Эмис делили кров с рисунками Джона Леннона, письмами Стивена Кинга с отказами из издательств, дневниками Курта Кобейна и потрясающей коллекцией винтажных бейсбольных карточек. Ковингтонская коллекция была разнообразной и частенько необычной – мягко говоря. Именно это и стало для меня главным доводом в пользу ее привлекательности.

После лихой поездки по городу Робин высадила меня у входа и отправилась искать безопасное место для своего любимого «Порше Спидстера». Я не стала ее дожидаться, потому что знала: она точно не будет торопиться, чтобы устроить эффектный выход. Мне же хотелось исключительно попасть внутрь, увидеть Абрахама и книги. Так что я пробиралась сквозь толпу нарядно одетых людей в просторном фойе с мраморным полом, пока наконец не достигла главного выставочного зала, где чуть не врезалась в Абрахама. Его глаза расширились, когда он понял, что это я.

– Тыковка! – Он сгреб меня в свои медвежьи объятия так крепко, что я чуть не потеряла сознание. Что ж, по крайней мере, он вроде бы рад меня видеть. – Я так рад, что ты приехала!

– Я тоже, – отозвалась я, хватая ртом воздух. Этот человек был крупнее быка, но элегантнее его. Сегодня на нем был темный костюм, который при всем желании не мог укротить дикаря внутри него – как и повлиять на непослушную копну волос, растущих густой черной кудрявой массой. Мой отец всегда говорил, что у волос Абрахама должен быть свой почтовый индекс.

Он был человеком-стихией, временами буйной и разрушительной, всегда упрямой и вместе с тем прекрасной. От него пахло затхлостью книг и чаем с мятой. На мгновение я прильнула к нему, чтобы насладиться этим ароматом.

Я скучала по нему, любила, как самого любимого дядюшку. Мы встретились впервые после разрыва наших деловых отношений, однако он вел себя так, будто мы никогда и не расставались. Это казалось немного странным, но я была счастлива.

Не снимая руки с моего плеча, Абрахам замахал женщине, стоявшей в нескольких шагах от меня. Я аж вздрогнула всем телом, когда он крикнул:

– Дорис! Познакомься с Тыковкой! То есть с Бруклин!

Маленькая хрупкая женщина в черно-золотом костюме от «Шанель» рассеянно помахала в ответ, прежде чем продолжить разговор с высоким лысеющим мужчиной.

– Она может сотворить чудеса с твоей карьерой, Тыковка, – громко прошептал Абрахам.

Пока мы ждали Дорис, у меня было несколько секунд, чтобы перевести дух, осмотреться и попытаться забыть, что он уже трижды использовал применительно ко мне это ужасное детское прозвище. Да-да, когда-то я была чуточку одержима тыквенным пирогом на День благодарения. А что, разве не у всех так же? Впрочем, я могла бы простить Абрахама, познакомь он меня с кем-то, кто поможет моему бизнесу. И этого было достаточно, чтобы понять, что он простил мне мой уход. Но не то чтобы я ждала с его стороны каких-то слов по этому поводу. Абрахам был человеком старой закалки – сильным, молчаливым, иногда задумчивым. За исключением тех случаев, когда он начинал ворчать о чем-либо. Тогда он становился каким угодно, но только не молчаливым.

– Как твои дела? – спросила я, с улыбкой взглянув на Абрахама.

– Ах, Бруклин, жизнь прекрасна, – ответил он, вновь приобнимая меня. – Я и представить не мог, что она может быть лучше, но – может.

– Правда? – Никогда прежде не слышала, чтобы мой вечно брюзжащий ментор высказывался столь оптимистично. – Я так рада за тебя!

Где-то над нами струнный квартет заиграл серенаду Гайдна. Я подняла взгляд на кессонный потолок высотой в три этажа и изящные кованые балконы. Музыканты находились на третьем этаже, откуда открывался вид на главный зал с бесчисленными книжными полками. Они опоясывали главный зал на всех этажах, прерываясь узкими проходами, которые вели в уютные читальные залы и учебные уголки. Здесь было больше укромных местечек, чем в хоббичьей норе, и я все еще представляла себя восьмилетним книголюбом, впервые посетившим эту библиотеку и бродящим по ее замысловатым лабиринтам. Неудивительно, что я влюбилась в это место.

В главный зал стекалось все больше гостей, заполняя пространство оживленными разговорами и элегантными вечерними нарядами. Смех соперничал с музыкой, официанты в смокингах появлялись с подносами бокалов шампанского и изысканными закусками. Я ласково погладила Абрахама по руке:

– Все это выглядит просто потрясающе!

– Спасибо, дорогая, – сказал он. – Сегодня ты выглядишь особенно клёво.

Я вздохнула. Клёво… Кто вообще так говорит? Но мне понравилось.

Вдруг мышцы его рук напряглись, и Абрахам тихо выругался. Я взглянула на него и увидела, что его лицо посерело.

– Что случилось? Что-то не так? – спросила я.

– Бальдаккио! – яростно прошипел он. – Не могу поверить, что у этого двуличного мошенника хватило яиц заявиться сюда!

– Ты шутишь… – Я начала было поворачиваться, чтобы посмотреть, о ком речь, но Абрахам удержал меня.

– Не оглядывайся! Я не хочу, чтобы он видел, как мы попусту тратим воздух на обсуждение его персоны!

– Тогда скажи мне, куда смотреть.

Абрахам вновь схватил меня за руку:

– Ладно. За твоим левым плечом. Стой… Можно, давай!

Я старалась сохранять непринужденный вид, осматривая заполненное людьми пространство, и не сразу узнала сморщенного человека с сальными волосами, стоящего в углу, но потом он хитро улыбнулся, и не осталось никаких сомнений, что это действительно Энрико Бальдаккио, самый ненавистный соперник Абрахама в маленьком мире книжных реставраторов. Годами они усердно подрывали репутацию друг друга, распространяя сплетни и перехватывая друг у друга выгодные заказы.

– Я слышала, вы вместе работали на каком-то проекте Книжной гильдии, – сказала я. – Или все это гнусные слухи?

– Нет. – Абрахам выглядел так, будто был готов убивать. – Гильдия умоляла меня согласиться, и я попытался, но был вынужден разорвать с ним всяческие отношения. Этому человеку нельзя доверять. Он лжец и вор!

Я еще раз украдкой взглянула на него через комнату. Бальдаккио оживленно беседовал с Иеном Маккалоу, главным куратором Ковингтонского музея и однокашником моего брата Остина – и моим бывшим женихом плюс ко всему. Под руку с Иеном стояла женщина. Когда она повернула голову, я не сдержала вздох изумления и отвернулась.