Главному герою 18 лет! Он — девственник! И с девчонками у него не получалось! Когда, наконец, что-то более-менее срослось, ОН УМЕР! (Это для тех, кто думает, что ему сорок с хуем лет и он ёбарь-террорист. Нет.)

Кровь затекала в глаза. Я тёр лицо плечом и продолжал палить из своего АК. Руки тряслись так, что хрен прицелишься.

Думаете, от страха обосрался? Да нихрена. У меня в боку дырка, штаны уже насквозь промокли. Тут кого угодно затрясёт.

— Петруха, сваливай! — заорал Серый из-за контейнера, перезаряжая обрез.

— Заткнись и стреляй!

Блять, ну и денёк. Утром собирался пельменей пожрать, а теперь стою, кровищей истекаю и отстреливаюсь от «Стальных псов». Свалить бы, конечно. Только за восемнадцать лет в этом говномире после Катаклизма я одно усвоил: своих не бросаем. Даже если свои — кучка отморозков, держащих три вшивых квартала.

Граната стукнулась об асфальт и покатилась к контейнеру. Чёрный цилиндрик с нарисованной жёлтой улыбкой. Весёлая, сука.

Прямо к Серому и Малому.

Я смотрел на неё, и казалось, что катится она еле-еле.

Подохнут же.

Твою ж мать, куда я полез? Я ни хрена не герой!

А сам уже прыгнул к контейнеру, сгрёб эту дрянь и швырнул обратно. Даже порадоваться успел: во, блядь, рефлексы! Вот это я мужик!

Вторую гранату я просрал.

— Пееетруха!

Рвануло.

И всё. Темнота.

Был Петька Кабанов — и нету.

— Эй, ничтожество.

Кто это?

Голос доносился непонятно откуда. Я попытался открыть глаза и не сразу сообразил, что открывать нечего. Глаз нет. Рук тоже. Вообще тела нет.

Погодите.

А хрен⁈

Блять, его-то за что⁈

Я им толком попользоваться не успел! Восемнадцать лет, всё ещё девственник, а ведь уже почти было! С Катюхой на свиданку договорился. И вот теперь — пожалуйста. Ни свиданки, ни Катюхи, ни хрена.

Ладно бы стариком помер. А так-то обидно!

Получается, от меня одни мысли остались? И где я с ними теперь болтаюсь? Вокруг пусто, ни за что не зацепиться. Как говно в проруби.

— Ты всегда считал женщин слабыми, — опять заговорила неизвестная. — Утверждал, что женщина — лишь ребро мужчины, созданное для его удобства.

Чего ей надо вообще?

Мне бы понять, куда я попал и как отсюда выбраться. Ещё нос чешется. Носа нет, а чешется, охуенно.

— Эй! Ты меня слушаешь⁈ — Голос стал громче. — Я слышу, о чём ты думаешь!

— А, вот как. Ну, насчёт баб — да, говорил. Они на то и бабы, чтоб жрать готовить да постель греть. А ты кто такая? Феминистка, что ль?

Передо мной появилась женщина. Или богиня. Хрен разберёт: вся светится, смотрит свысока, властью от неё прёт, как от начальника ГИБДД.

— Я — Феминилувра. Богиня и защитница всех женщин Галактики.

— Понял. От меня-то чего надо?

— Послушания. — Она прищурила золотые глаза. На ней розовый пеньюар, причём такой тонкий, что соски просвечивали. Ничего себе. С козырей зашла.

— Какого ещё послушания, дамочка? Я тут пытаюсь понять, как домой вернуться. Там пацаны мои остались. Катька ждать будет.

— Не будет. Твоя Катька уже с другим. А бандиты твои живы, можешь не беспокоиться. Лучше о себе подумай.

Она смахнула волосы с плеча. Вот же дерзкая сука. И про Катьку могла бы не говорить.

— Так вот, смертный. Ты отправишься в новый мир отрабатывать карму. Научишься послушанию и уважению к женщинам.

— Погоди, чего?

— В своём мире ты был сильным. Привык, что сила решает всё. — Богиня усмехнулась. — Что ж, Пётр Кабанов, посмотрим, на что ты способен в других обстоятельствах. Считаешь себя настоящим мужчиной? Вот и докажешь. Там, где всё устроено немного иначе.

— Какое, нахрен, «докажешь»? Я же сдох!

— В одном мире. Но есть и другие.

Улыбка у неё стала ещё шире.

Сука, что она задумала?

— Ты займёшь тело самого себя из параллельной реальности. Но учти: начнёшь полагаться на женщин, поддашься искушению стать слабым, опереться на крепкое женское плечо — сдохнешь. Окончательно! Растворишься, как твой любимый растворимый кофе! — Она расхохоталась. — Исчезнешь навсегда! Му-ха-ха-ха!

— Это какой-то бред, ты поехавшая…

Богиня даже слушать не стала. Щёлкнула пальцами, всё ещё лыбясь:

— Удачи, настоящий мужчина!

Всё вокруг полыхнуло белым, будто ядерка ебанула.

В нос ударила вонь антисептика.

Больница? Неужто выжил?

Я кое-как разлепил веки. Тяжёлые, зараза, словно неделю бухал, а теперь меня зачем-то разбудили.

Белый потолок. Капельница у кровати. Сбоку попискивает монитор.

Живой, бляха-муха.

Попытался сесть, но башка тут же поплыла, и я завалился обратно на подушку. Пришлось немного полежать.

Так. А с руками что?

Я поднял ладонь к лицу.

Тонкая какая-то. Пальцы тоже. Ни одного шрама, кожа гладенькая. И ногти…

У меня, блядь, маникюр⁈

Я повертел руку, будто с другой стороны могло оказаться что-нибудь получше.

— О, ты очнулся, солнышко!

В палату влетел мужик.

Медбрат, что ли?

На Рикки Мартина похож, серьги в ушах. Розовая форма, а на ней — котята.

— Как ты себя чувствуешь, Иши-кун? Головка не болит?

На каком это он тарабанит?

И почему я его понимаю?

— Где… где я? — спросил я и сам охренел от своего голоса. Это реально Я сейчас так пропищал?

— В больнице, милашка. Тебя два дня назад сбила машина. Ты очень сильно ударился головкой. — Медбрат подошёл поправить одеяло. Натянул его мне на грудь, разгладил складки. — Твой папочка места себе не находил. Такой заботливый у тебя!

Я молчал, пытаясь въехать в происходящее, а этот всё не затыкался:

— Ой, ободочек съехал! Сейчас поправлю.

Он наклонился и полез мне в волосы. Я дёрнул головой, нащупал какую-то хрень и стащил её с себя.

Розовый ободок.

Ещё и с блёстками, сука.

— Что. Это. За хуйня?

— Иши-кун! — Медбрат отшатнулся. — Что за выражения⁈ Это же твой любимый ободочек!

Я сжал розовую хуйню в кулаке. Ещё раз скажет «ободочек» — в жопу ему засуну, честное слово.

В дверь постучали. Зашёл невысокий мужик, на вид лет сорока пяти, с контейнером в руках. Одет аккуратно, только на свитере блядские олени.

— Ишуня! Сынок!

Он поспешил ко мне, поставил контейнер на тумбочку и взял меня за руку.

— Проснулся наконец… Господи, напугал-то как. Я тебе супчик принёс, с фрикадельками. Будешь?

Мужик улыбался, а у самого слёзы по щекам. Одну стёр, за ней другая потекла. И руку мою всё держит, поглаживает.

Так это мой батя? Похож внешне, только в азиатском стиле, даже носы идентичные.

Я смотрел на него и ждал, когда он хотя бы реветь перестанет. Батяня Кабан, гроза района, тоже теперь вот такой? В свитере с оленями, с домашним супчиком? Да я своего отца плачущим вообще не видел. Даже представить не мог.

— Па… папа?

— Я здесь, сынок. Здесь. — Он отпустил мою руку, полез гладить по голове. Я по привычке хотел отстраниться, но он уже заговорил: — Ты только не пугайся, хорошо? Врач предупредила, что после удара ты можешь не сразу всё вспомнить. Надо немного потерпеть. Поправишься и опять будешь моим умненьким мальчиком.

Я едва не спросил, не перепутал ли он палату. Потом вспомнил богиню. Нет, всё правильно, это мне теперь положено быть умненьким мальчиком. До того банды крошил, а тут лежи, слушай про супчик и не матерись, а то папу расстроишь.

Охуеть.

На тумбочке лежали очки. Я взял их, нацепил. Мир стал чётче, но пизданутости это ему не убавило.

Рядом обнаружилось маленькое зеркальце. Я потянул его к себе.

Ох, ебать.

Из зеркала на меня смотрел смазливый пацан. Мордашка как у корейского айдола, аккуратная стрижечка. Ни шрамов, ни ожогов. Школьный красавчик-ботаник.