— Вы заметили караулы на лестнице, сэр? — едва шевеля губами, тихо бросил младший, делая вид, что правит кончик стального пера о лист шершавой бумаги.

— Заметил, Джон, — так же едва слышно отозвался старший, не поворачивая головы. — Семеновцы. Ни одного чина придворной полиции. Ни единого жандармского аксельбанта на всем втором этаже.

— Наша резидентура на Литейном практически ослепла, — продолжал младший, и в его сухом шепоте прозвучала непривычная для британского агента нервная дрожь. — Полковник Батюшин из контрразведки Северо-Западного фронта третью неделю выворачивает столичные департаменты наизнанку. Старую охранку разогнали к чертовой матери. Половину жандармских генералов разжаловали и погнали рыть окопы. А те шестеро из военно-цензурного комитета, через кого мы получали копии донесений Ставки… они просто исчезли, сэр.

— Что значит «исчезли»? — бровь старшего едва заметно дрогнула. — Арестованы? Сидят в казематах крепости?

— В том-то и ужас, что никаких арестов не было. Ни судов, ни публикаций в «Правительственном вестнике». Люди вышли из своих квартир на Сергиевской и Фонтанке — и растворились в воздухе. Ни трупов в Неве, ни записей в тюремных книгах. Говорят, на Выборгской стороне работает специальная следственная канцелярия… без вывески, под началом фельдфебелей Преображенского полка. Этот варвар возродил Тайную канцелярию времен Ромодановского и Ушакова. Наша сеть сыплется, как сухой песок. Если он доберется до флотских связных в Гельсингфорсе, нам придется сворачивать миссию и эвакуироваться через Архангельск.

— Замолчите, — оборвал старший. — Он идет.

Тяжелые двустворчатые двери из мореного дуба распахнулись без доклада камергеров. Шаги Петра раздались под сводами зала, точно удары свайного молота. На исполине был походный темно-зеленый китель, с серебряными пуговицами морского ведомства. На ногах — тяжелые сапоги. Лицо царя после кенигсбергской канонады еще словно хранило сероватый пороховой загар, а правая рука сжимала неизменную двухсотлетнюю дубовую трость с литым латунным набалдашником.

Следом, держа под мышкой тонкую кожаную папку, вошел министр иностранных дел барон Розен, а за ним — поручик Воронов.

Дипломаты замерли, выстроившись полукругом у длинного дубового стола. Сэр Джордж Бьюкенен и Морис Палеолог шагнули вперед, готовясь развернуть свитки нот и пространных деклараций о «союзнической солидарности и границах законных компенсаций».

Петр даже не взглянул на предложенное кресло во главе стола. Он подошел вплотную к краю столешницы, с размаху вогнал латунный наконечник трости в стык между паркетными плашками — звук был сухим, коротким, как щелчок взведенного курка — и оперся на нее обеими ладонями. Глаза царя медленно, тяжело обошли собрание.

— Сидеть не стану, и вам штаны протирать не советую, — голос Петра ударил под лепные своды, разом заглушив шелест бумаг. Говорил он по-русски, отчеканивая каждый слог с ядовитой, свирепой четкостью, а Розен бесстрастно, скороговоркой переводил на французский. — Слушать меня со всем прилежанием. Словесные кружева плести, как вы при Версале да в Лондоне за века привыкли, недосуг. Время дорого, пушки на Висле не остыли. Сказываю один раз, прямо и без уверток.

Палеолог судорожно сжал в пальцах золотое пенсне, Бьюкенен окаменел, вытянув сухую шею из крахмального воротничка.

— Германия разбита, — отчеканил Петр, и желвак на его скуле дернулся мелким тиком. — Кенигсберг взят под русскую руку. Флот кайзера на Балтике более силы боевой не представляет, наша авиация господствует в небе. Армии выходят к Данцигу. Кайзер же предлагает едино лукавое перемирие — дабы под предлогом переговоров собрать силы для удара. Тому не бывать, однако и войну длить не желаю. Посему объявляю условия, на коих Российская держава согласна положить конец сей великой европейской резне и начать переговорные статьи с Берлином.

Царь поднял указательный палец:

— Первое. Вся Восточная Пруссия отныне и на веки веков отходит России. Цитадель сию со всеми землями, верфями и портами объявляю Балтийской губернией. Прусскому милитаризму на Балтике положен конец. Ни единой немецкой пушки, ни единого военного вымпела в сих водах более стоять не будет.

По залу прокатился глухой, сдавленный вздох. Бьюкенен приоткрыл рот, собираясь вновь напомнить о нарушении европейского равновесия, но Петр ожег британца таким бешеным взглядом, что посол чуть не поперхнулся.

— Второе, — продолжал великан, не снижая тона. — Польша воссоединяется во всем ее историческом составе под покровительством русского государя. С широким сеймом, с собственной полицией и законами, но в нерушимом союзе с Петроградом. Граница по Одеру. Третье. Вопрос о Проливах. Проливы Босфор и Дарданеллы, вкупе с Царьградом-Константинополем, переходят под полную державную руку России. Черноморские ворота запру фортами и флотом, дабы ни одна вражья собака без спросу в наше подбрюшье носа не казала. Франция и Англия получат свои границы на западе: Эльзас и Лотарингия отойдут Парижу, Бельгия восстановится в целости. Но делить восток и распоряжаться русской победой я никому не дозволю. Коли союзники с сим несогласны — можете воевать с кайзером сами, хоть до второго пришествия. Я свои полки за чужие барыши более под пули не подставлю.

Петр резко развернулся всем корпусом, отчего полы кителя взметнулись, и остановил взор на дипломатах нейтральных государств — пожилом шведском посланнике графе Врангеле и представителе Соединенных Штатов.

Исполин подошел к шведу вплотную. Граф Врангель невольно вжал голову в плечи, ощущая исходящий от монарха тяжелый жар лихорадочной энергии и пороха.

— А тебя, швед, и тебя, американец, прошу сии статьи записать до единой литеры, — негромко произнес Петр. — И немедля отстучать по проводам через Стокгольм прямо в Берлин. Кайзеру Вильгельму.

Царь криво усмехнулся в усы, и в глазах его мелькнула странная, глубокая, вековая тень воспоминания.

— Передайте Вильгельму дословно: сии мягкие условия я предлагаю ему не из слабости и не из страха перед его армией. И уж подавно не из жалости к его спесивой натуре. Предлагаю сие токмо из глубокого почтения к памяти его пращура — короля Прусского Фридриха-Вильгельма Первого. С сим государем мы в старые годы дружбу водили крепкую, табакерками менялись, он мне Янтарную комнату в подарок от сердца прислал, а я ему — пятьдесят отборных русских великанов для его потсдамской гвардии отрядил! Помню я добрососедство сие! И ради памяти старого солдата даю его потомку случай спасти Германию от полного разорения. Иному бы — и того не дал, стер бы под корень!

Петр выдернул трость из паркета, с глухим стуком перехватил ее обеими руками и бросил через плечо, направляясь к выходу:

— Сроку кайзеру на ответ — сорок восемь часов. Коли ответа не будет — велю Брусилову наводить понтоны через Вислу и брать Познань с ходу. Разговор окончен, господа послы. Ступайте к телеграфам.

Двери за царем захлопнулись с пушечным грохотом.

В Мраморном зале повисла звенящая тишина. Сэр Джордж Бьюкенен медленно вынул платок и вытер дрожащие губы. Стоявший за его спиной британский разведчик тихо шепнул старшему:

— Он сумасшедший, сэр… Абсолютный безумец.

— Нет, Джон, — так же тихо, сквозь зубы отозвался старый резидент, закрывая папку. — Он в своем уме, к сожалению. Хуже другое: Вильгельм примет эти условия. Потому что стрелять кайзеру больше нечем.

Часть IV. Падение короля

Германская Большая ставка в силезском замке Плесс тонула в тяжелой ночной духоте. За высокими стрельчатыми окнами гремела гроза: молнии вспарывали тучи, бросая мертвенно-синие отсветы на охотничьи трофеи, оленьи рога и тяжелые дубовые панели кабинета.

Кайзер Вильгельм II сидел за массивным письменным столом в полном одиночестве. Перед ним на зеленом сукне лежал лист плотной веленевой бумаги с синей шапкой шведского дипломатического ведомства. Депеша, переданная по прямому проводу из Стокгольма через личного секретаря короля Густава V, была предельно краткой. В ней не было витиеватых дипломатических формул. Текст ультиматума Петра Алексеевича был изложен слово в слово, с безжалостной прямотой.