…Падение Кенигсберга разорвало фронт кайзера надвое.

В Берлине началась форменная паника. Рейхстаг осаждали толпы женщин, требовавших хлеба и прекращения бойни, утрачивавшей смысл буквально на глазах. Кайзер Вильгельм, окончательно потерявший самообладание, отправил через датского короля секретную депешу в Петроград, срочно запрашивая условия перемирия. Но ответа не получил. Русские корпуса переправлялись через Неман и Бзуру, австрийский фронт трещал под ударами в Карпатах, а во Франции союзники, вдохновленные падением прусской цитадели, перешли в решительное наступление в Шампани.

Но если на континенте гремели победные трубы, то в столице Британской империи царила растерянность, быстро перераставшая в глухой ужас правящих классов.

…Лондон в этот день гудел, точно встревоженный улей.

С утра над Трафальгарской площадью, Пикадилли и районом Уайтчепел стоял громогласный людской рев. Сотни тысяч людей — докеры Ист-Энда, рабочие военных заводов Вулвича, железнодорожники, швеи, выздоравливающие солдаты в госпитальных пижамах — высыпали на улицы. Над головами манифестантов колыхалось море флагов: британские «Юнион Джеки», французские триколоры и… сотни черно-желто-белых и бело-сине-красных русских знамен, спешно сшитых из подходящих по цвету кусков материи.

— Да здравствует Россия! — ревела многотысячная глотка рабочих из профсоюзов. — Слава Петру! Русские спасли Париж! Равнение на путиловских рабочих!

Лондонские трудяги пели революционные песни вперемешку с русским гимном, швыряли цветы к подножию колонны Нельсона и несли на руках чучело кайзера с веревкой на шее. Простой английский люд искренне, всем сердцем верил: победа близка, русский богатырь сломал хребет прусскому милитаризму, и скоро сыновья, братья, мужья и отцы вернутся из окопов Фландрии домой.

А в Букингемском дворце за плотно закрытыми окнами стояла мертвая, леденящая тишина.

Король Георг V — удивительно похожий на своего кузена Ники, но с более сухим, колючим взглядом и седеющей аккуратной бородкой — стоял у высокого окна парадного кабинета, заложив руки за спину строгого шерстяного френча фельдмаршала. Король мрачно, исподлобья наблюдал, как по Мэллу катится человеческая лавина, скандирующая имя Петра.

Рядом, в глубоком кресле с высокой резной спинкой, сидела его супруга, королева Мария Текская. Ее холодное, надменное лицо с поджатыми тонкими губами было бледнее жемчужного ожерелья, обвивавшего шею. В руках королева сжимала сложенный финансовый меморандум Канцлера казначейства Реджинальда Маккены.

— Послушай их, Мэй… — глухо, с нескрываемой горечью произнес Георг, кивнув на стекло. — Они славят этого варвара. Мои собственные подданные поют осанну воскресшему тирану, который презирает английский парламент и цивилизованные законы. Они не понимают, безумцы… Они не понимают, что этот день — похороны Британской империи.

— Джорджи, оставь черни их иллюзии, — ледяным, резким тоном отозвалась королева, откладывая документ на столик красного дерева. — Меня пугает не толпа. Меня пугают эти цифры. Ты видел отчет Маккены?

Король медленно повернулся к жене.

— Видел.

— И что ты намерен делать? — Мария подалась вперед, и в ее глазах блеснула жесткая, хищная тревога немецкой принцессы, ставшей хранительницей британской казны. — Государственный долг превысил безумные два миллиарда фунтов стерлингов. Мы платим Америке сорок миллионов долларов золотом каждую неделю за порох, хлопок и пшеницу! Золотой запас Банка Англии тает на глазах! На что рассчитывал кабинет Асквита все эти месяцы? На то, что Россия рухнет!

Она встала, шурша тяжелым шелковым подолом, и подошла к мужу:

— Весь стратегический план держался на том, что после военного истощения мы возьмем русские финансы в железный кулак! Петроград должен был расплатиться за войну своими ресурсами: концессиями на сибирское золото, бакинской нефтью, лесом, железными дорогами! А главное — вклады Романовых! Счета Николая и великих князей в Бэринг-Бразерс и Банке Англии! Пятьдесят миллионов фунтов стерлингов чистым золотом, которые должны были пойти на латание наших бюджетных дыр под предлогом «чрезвычайных военных обязательств»! И это только в наших банках, а ведь есть еще вклады во Франции, Соединенных Штатах, государственные активы… Россия — соучредитель Федеральной резервной системы США. Там колоссальные деньги.

Георг горько, безрадостно усмехнулся в усы:

— Забудь об этом, Мэй. Забудь навсегда.

— Почему? — вскинула голову королева. — Николай слаб! Он сидит в Ливадии и пьет чай! Лорд Берти докладывал…

— Берти вернулся ни с чем! — отрезал король, и голос его сорвался на глухой хрип. — Ники отказался подписывать манифест. Он даже не стал слушать предложения о правительстве Гучкова. Мой милый, кроткий кузен Ники, который еще год назад заглядывал мне в рот на яхтенных гонках в Каусе, теперь говорит языком своего бешеного предка! Они не отдадут нам ни единого шиллинга. Более того: вчера барон Розен официально уведомил Форин-офис, что Россия требует возврата всех авансовых платежей за недопоставленные британские вооружения. Золотом. Либо поставками новейших станков.

Георг подошел к столу, бессильно опустил кулак на полированное дерево:

— Мы банкроты, Мэй. Без русских денег, без контроля над их ресурсами Британия выходит из этой войны финансовым калекой. Кайзер побежден, да. Но хозяином Европы стал не Лондон и не Париж. Хозяином стал этот долговязый хам, который прямо сейчас сидит в замке прусских королей и диктует цивилизованному миру свои правила. Плюс заокеанские промышленники, чьи цеха Петр загрузил заказами до предела и которым мы сами должны больше, чем зарабатываем. Президент Вильсон доволен как никогда… Ты слышала новость? В американских школах и при университетах в будущем году намерены открыть курсы русского языка, уже нанимают преподавателей в Петрограде и Москве. И что-то мне подсказывает, что недостатка в желающих учиться не будет…

За окном дворца толпа взревела с новой, сокрушительной силой. Тысячи голосов затянули «Rule, Britannia!», но в шуме этих победных труб для британской короны уже отчетливо слышался погребальный звон по ее мировому господству.

— Россия — бездонная бочка с ресурсами, Мэй, — тихо сказал «кузен Джорджи». — Но стоит кому-то из цивилизованных государей протянуть к ним руку, как объявляется какой-нибудь Петр или ему подобная персона, и все летит к черту. Но если ранее русские сами не знали, что делать со своим богатством, то Петр…

— Я читала записи времен короля Вильгельма Второго, Джорджи. Этот Петр… Он истинный варвар… Что ты предлагаешь?

— Договариваться.

— С ним?

— Больше не с кем, дорогая. В противном случае мы банкроты.

Часть III. Ультиматум

В Мраморном зале Зимнего дворца царила странная, обманчивая прохлада. Огромные люстры горного хрусталя отражались в полированных плитах серого и розового уральского камня, а вдоль высоких венецианских окон мерно вышагивали парные часовые сводной роты Семеновского полка. Они шагали не по придворному уставу — без гвардейского церемониального вытягивания носка, а тяжелым, пружинящим шагом фронтовиков, и штыки их мосинских трехлинеек хищно поблескивали в рассеянном свете пасмурного полдня.

За спинами официальных послов Антанты и нейтральных держав жались вторые секретари, военные атташе и стенографисты. Среди этой пестрой дипломатической свиты двое держались с подчеркнутой, почти неприметной скромностью.

Оба были одеты в одинаковые безупречные темные фраки мелких чиновников британского Форин-офиса. Тот, что постарше — сухощавый, с узким бледным лицом и бесцветными глазами, перебирал в кожаной папке листы ведомственной бумаги. Второй, чуть моложе, с тонкими, едва заметными усиками и тяжелым перстнем с сердоликом на мизинце, стоял полубоком, не поднимая взгляда от пола.