Кайзер не шевелился уже больше часа.

Здоровая правая рука императора безжизненно лежала на полированном крае стола рядом с маленькой деревянной шахматной доской дорожного набора. Левая, сухая от рождения, была засунута за борт расстегнутого доломана. Лицо верховного правителя Второго рейха казалось вылепленным из серой глины: щеки обвисли, под воспаленными, налитыми дурной кровью глазами залегли несмываемые черные тени, а знаменитые нафабренные усы с загнутыми кверху концами казались стрелками сломанных часов.

В дверь негромко, почтительно постучали.

В кабинет вошли двое: рейхсканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег — высохший, сгорбленный старик с потухшим взглядом университетского архивариуса, и начальник Генерального штаба генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенгайн. Генерал держал под мышкой черную сафьяновую папку с оперативной сводкой, но в его военной осанке больше не было прежней прусской пружинистости.

— Вы читали депешу из Стокгольма, Бетман? — глухо, не поднимая головы, спросил кайзер. Голос монарха звучал так тихо, словно доносился со дна заброшенного колодца.

— Читал, Ваше Императорское Величество, — канцлер судорожно сглотнул. — Условия… неслыханно тяжелы. Потеря Восточной Пруссии — это национальная катастрофа. Это ликвидация векового оплота юнкерства, расчленение колыбели монархии…

— Оставьте патетику для заседаний рейхстага, канцлер! — внезапно сорвался Вильгельм, вскинув помертвевшее лицо. Глаза его лихорадочно блеснули. — Какая колыбель? О чем вы говорите? Кенигсберга у нас больше нет. Восемьдесят тысяч пленных. Артиллерия Восьмой армии досталась русским целиком. Мы отступаем на всех фронтах… Фалькенгайн, докладывайте правду! Не врите мне, как врали весь этот проклятый год! Что на фронте?

Фалькенгайн подошел к столу, с тяжелым вздохом раскрыл папку и положил перед монархом исписанные телеграфные бланки.

— Фронта больше нет, государь. Брусилов форсировал Неман на трех направлениях. Моторизованные части русских авангардов перерезали железную дорогу на Данциг. Гинденбург докладывает: войска полностью деморализованы. Солдаты отказываются идти в контратаки, бросают пулеметы при одном звуке приближения русских тяжелых бомбардировщиков Сикорского. Если мы не остановим русские корпуса перемирием сегодня, через десять дней казачьи разъезды будут поить коней в Одере.

— А резервы? — прошептал кайзер, хотя сам знал страшный ответ. — Французский фронт?

— Французский фронт рушится, — беспощадно отчеканил генерал. — Англичане и французы, узнав о падении Кенигсберга, бросили в наступление в Шампани сорок дивизий. Снять оттуда хотя бы один полк означает открыть дорогу союзникам на Рейн. Но это не самое страшное, Ваше Величество.

Фалькенгайн вынул из папки две телеграммы с красными грифами особой срочности:

— Полчаса назад получено экстренное сообщение из Вены. Император Франц-Иосиф… сломлен. Австро-Венгерский генеральный штаб официально уведомил нас, что монархия выходит из войны. Они начали сепаратные переговоры с русскими через Швейцарию. Карпатский фронт открыт настежь. Русские армии генерала Иванова спускаются на Венгерскую равнину, не встречая сопротивления.

Вильгельм закрыл глаза рукой. Сухой стон вырвался из его груди:

— Габсбурги… Предатели… А Османская империя? Энвер-паша?

— В Константинополе военный переворот, государь, — тихо произнес Бетман-Гольвег. — Младотурецкий триумвират пал. Армейские части под предводительством генерала Мустафы Кемаля подняли восстание. Султан Мехмед V в панике бежал на британском военном транспорте в Александрию. Кемаль объявил о создании временного национального правительства и немедленном прекращении огня. Турция капитулировала. Русские десанты без боя занимают Трапезунд и готовятся к высадке в Босфоре.

Кайзер медленно опустил руку.

Он посмотрел на маленькую шахматную доску перед собой. Белый резной король стоял в окружении пешек, зажатый черными ладьями и ферзем у самого края доски.

Вся грандиозная имперская мечта Гогенцоллернов — «Рывок на восток», железная дорога «Берлин — Багдад», мировое господство, великий флот открытого моря — рассыпалась в прах за шесть месяцев.

Единственная надежда германского Генерального штаба строилась на внутреннем взрыве в России. Берлин бросил миллионы золотых марок через Стокгольм и Копенгаген на раздувание стачек, вместе с Лондоном слал деньги на подкуп сепаратистов в Туркестане и на Украине, на поддержку пораженцев из большевистских и эсеровских кругов. Германия ждала, что гнилая самодержавная плоть рухнет под собственной тяжестью при первом же ударе снарядного кризиса.

Но этот безумный царь… Этот явившийся из прошлого Петр купировал заразу в самом зародыше. Вместо русской революции Германия получила на своих границах вооруженную до зубов народную империю, спаянную яростной волей своего основателя. Да, не каждому государю выпадает стать основателем двух империй, причем, на одной и той же территории… У судьбы действительно оказалось извращенное чувство юмора.

А теперь пожар, раздутый Германией, перекинулся в ее собственный дом.

— Что в Берлине, Бетман? — хрипло спросил кайзер.

Рейхсканцлер побледнел еще сильнее:

— Вчера на заводах Круппа в Эссене забастовали сорок тысяч рабочих. Требуют хлеба и мира. В Берлине толпа штурмовала продовольственные склады. Карл Либкнехт и Роза Люксембург открыто призывают с трибун к созданию Рабочих комитетов по русскому образцу. Если мы не подпишем перемирие немедленно… революция сметет империю в течение двух недель. Войска столичного гарнизона ненадежны. Среди них тоже идет пропаганда.

Вильгельм долго сидел неподвижно. В тишине кабинета было слышно только, как за окнами барабанят тяжелые капли силезского ливня.

Затем протянул дрожащую правую руку к шахматной доске. Пальцы монарха коснулись белого резного короля… и медленно, осторожно положили фигуру набок, на черную клетку.

Игра была окончена.

Кайзер поднял глаза на начальника Генерального штаба. В зрачках германского императора больше не было воинственного блеска — осталась лишь бездонная, выжженная позором пустота.

— Составьте телеграмму в Стокгольм, — раздельно, роняя слова точно комья могильной земли, приказал Вильгельм. — На имя короля Густава для передачи государю Петру Алексеевичу в Санкт-Петербург.

Он тяжело перевел дух:

— Германия… принимает условия. Все статьи без изъятия. Не перемирия — мира. Войскам на всем протяжении Восточного фронта — прекратить огонь сегодня в полночь. Спасайте… спасайте то, что еще можно спасти для Фатерлянда, господа.

Вильгельм отвернулся к темному окну, кутаясь в полы уланского мундира. За стеклом бушевала гроза, хороня под раскатами грома Второй рейх, так и не сумевший переломить русскую историю.

Часть V. Пепел империи

Петроград встречал осень непривычным, пронзительным звоном. Колокола Исаакиевского собора гудели во всю мощь своих тяжелых бронзовых языков, им вторили перезвоны Казанского, Спаса-на-Крови и далекий, серебряный благовест Петропавловской крепости. Золотой шпиль Адмиралтейства горел в лучах скупого осеннего солнца, а на Дворцовой площади колыхалось необозримое, стотысячное людское море.

На балконе Зимнего дворца стояли двое.

Впереди, изрядно возвышаясь над чугунной решеткой, замер Петр. На нем был простой темно-зеленый сюртук преображенского покроя без наград, в руке — неизменная трость. Рядом стоял Николай II в парадном общевойсковом генеральском мундире с Андреевской лентой через плечо.

Час назад по всем церквам, фабрикам и гарнизонам империи был зачитан Высочайший совместный манифест двух монархов. Война завершается сокрушительной, безоговорочной победой русского оружия. Германия вот-вот капитулирует, Австро-Венгрия трещит по швам, в Турции переворот, древний Царьград ждал русских десантов, а Восточная Пруссия навечно вошла в состав державы.

Площадь ревела в экстазе. Шапки летели в воздух, тысячи людей ликовали. Над толпой колыхались хоругви, портреты Петра Великого и красные полотнища рабочих комитетов.