Лорд Берти побледнел так, что его лицо слилось с белизной инкерманского мрамора балюстрады. Он медленно поднялся, чувствуя, как подгибаются колени:

— Это… ваш окончательный ответ, сэр?

— Окончательный, милорд, — кротко наклонил голову Николай Александрович, жестко отметив про себя это «сэр» вместо «Ваше Императорское Величество». И ответил оскорблением на оскорбление: — Чай можете не допивать. Конвойные казаки проводят вас до экипажа. В Крыму нынче жарко, берегите здоровье.

Когда посол, спотыкаясь, сошел по мраморным ступеням, Николай остался на террасе один. Он глубоко вдохнул соленый черноморский воздух, посмотрел на синеющую даль горизонта, где на рейде Севастополя дымили трубы броненосцев, и тихо перекрестился:

— Слава Тебе, Господи… Прав был Петр Алексеевич. С псами надобно говорить по-песьи. По-человечески они не разумеют.

Часть IV. Пороховые погреба

В штабной салон-вагон литерного поезда Петра, стоявшего на запасных путях станции Двинск, пахнуло не утренней прохладой белорусских лесов — ворвался тяжелый, едкий дух перегретых телеграфных аппаратов и тревоги.

Было три часа ночи 12 июня 1915 года по русскому календарю.

Царь не спал третьи сутки. На нем был простой холщовый матросский бушлат, густо пропитанный табачным дымом и машинной гарью; рубец на зашитом Федоровым животе глухо ныл к ненастью, но Петр лишь туже затягивал широкий кожаный ремень с медной флотской бляхой. Перед ним на длинном столе, поверх карт Восточной Пруссии, где жирные красные стрелы корпусов Брусилова смыкали кольцо вокруг кенигсбергских фортов, белела целая гора телеграфных лент с грифами «Экстренно. В собственные руки».

Начальник штаба полковник Арсеньев стоял у аппарата Юза, бледный как полотно. Рядом застыл начальник контрразведки фронта.

— Читай, Арсеньев, — глухо, по-медвежьи рыкнул Петр, вперив в штабного налитые свинцом круглые глаза. — Сказывай, откуда еще нарывы полезли.

Арсеньев сглотнул ком, развернул первую ленту с синей печатью Киевского жандармского управления:

— Из Киева, государь. Телеграмма от командующего Юго-Западным военным округом генерала Иванова. Третьего дня в Киеве, Полтаве и Виннице активизировался так называемый «Союз освобождения Украины». Эмиссары из Вены, деньги австрийские и британские. Студенты университета Святого Владимира и ячейки левых эсеров попытались поднять мятеж в запасных батальонах. Распространяют воззвания на малороссийском наречии: «Долой москальскую бойню», «Петр-сыноубийца строит каторгу для вольной Украины», «Хлеб — малороссам, штыки — в землю». В предместьях Киева эсеры взорвали два железнодорожных стрелочных перевода, пытались пустить под откос эшелон с мукой, шедший на фронт к Брусилову.

— Взорвали? — Петр медленно прищурился, и зловещий тик дернул угол его тонких усов. — Дальше читай!

— Закавказье, Ваше Величество, — Арсеньев взял вторую ленту. — Донесение наместника на Кавказе из Тифлиса. Боевые дружины правых эсеров и меньшевиков при поддержке турецкой и британской агентуры перерезали телефонные линии между Баку и Тифлисом. На Бакинских промыслах Нобеля и Ротшильда предпринята попытка поджога резервуаров с сырой нефтью. Террористы требуют провозглашения «Закавказской демократической республики» и прекращения поставок мазута для Балтийского флота. Утверждают, что флот Петра встанет без каспийской нефти через две недели!

— А Туркестан? — царь шагнул к столу, опершись кулаками о дерево.

Лицо Арсеньева потемнело окончательно:

— Хуже всего в Туркестане, государь. Из Ташкента, Андижана и Верного — сплошной набат. Британское золото хлынуло через Афганистан и персидский Мешхед сотнями тысяч червонцев. Английские резиденты в Кашгаре вооружили караваны винтовками системы «Ли-Энфилд». Местные баи, ишаны и религиозные фанатики дервишских орденов объявили священный газават против «белого царя». Поводом послужил проект указа об отзыве инородцев на тыловые окопные работы. В Семиречье киргизские и дунганские банды вырезали три почтовые станции, осадили казачьи станицы, перебили телеграфные столбы вдоль тракта. Начальник края генерал Куропаткин телеграфирует: мятеж разрастается, гарнизоны заперты в крепостях, бунтовщики режут переселенцев тысячами!

В штабном вагоне повисла тяжелая, гулкая тишина. Лишь за окном шумел ночной дождь да шипел пар в топке маневрового паровоза.

Арсеньев опустил руки:

— Государь… Британский удар скоординирован блестяще. Они бьют по подбрюшью. Если мы снимем с фронта четыре армейских корпуса для усмирения окраин — наступление Брусилова в Пруссии захлебнется. Кенигсберг деблокируют немцы. Фронт рассыплется.

Петр стоял неподвижно. Его двухметровый силуэт в полумраке вагона казался вытесанным из цельного базальтового утеса.

Любой другой правитель на его месте — нервный Николай, парадный великий князь или испуганный министр — немедленно ударился бы в истерику: бросил бы карательные экспедиции, объявил чрезвычайное положение, оголил фронт и утопил страну в бессмысленной гражданской резне.

Но Петр мыслил категориями не полковничьих страхов, а векового государственного строительства. Его гений плотника мгновенно отделил гнилую пену от живой древесины.

Царь медленно подошел к карте Империи, заложил руки за спину и вдруг негромко, страшно усмехнулся:

— «Автономии» просят? «Воли» захотели от царского ярма? — голос исполина завибрировал низкой, раскатистой медью. — Думают, застали царя со спущенными штанами, пока он пруссака под Кенигсбергом месит? Шалишь, господа англичане. Союзнички хреновы. С таковыми союзниками и враги не потребны.

Петр резко повернулся к Арсеньеву:

— Пиши манифест. Сию же секунду! От моего имени и от имени Николая!

Арсеньев схватил перо, обмакнул в чернила:

— Слушаю, Ваше Величество!

— Пиши твердо: государи признают за народами империи право на внутреннее самоуправление и автономию в обычаях, вере и языке! Но — при одном непреложном условии! Сия автономия дается токмо тем землям, где воля сия подтверждена всенародным сходом волостей, фабричных комитетов и солдатских депутатов, а не кучкой горлопанов! Ежели народ за автономию встанет — пусть шлет выборных в Петроград, осенью в Думе закон утвердим! Но ежели кто начнет за вражье золото рельсы рвать да армию в спину бить — судить яко изменников и вешать на месте без суда! Передать по всем аппаратам открытым текстом! Во все газеты, во все волости!

Арсеньев поднял ошеломленный взгляд:

— Государь… Вы даете им автономию?

— Дурья твоя башка! — Петр припечатал ладонь к столу. — Я даю им очную ставку с собственным народом! Ты думаешь, углекоп в Юзовке или слесарь в Харькове спит и видит, как бы ему под венского господина лечь? Ты думаешь, армянин в Эриване или грузин в Тифлисе мечтает турецкий ятаган себе на шею примерить? Пусти манифест! Пусть мужик сам поглядит, кто за державу радеет, а кто на английские сребреники его кровью торгует!

…И слова Петра оправдались с чудовищной, сокрушительной точностью.

Через сорок восемь часов в Харькове, на гигантском паровозостроительном заводе Гартмана, разыгралась сцена, поставившая крест на всех австро-британских расчетах.

На заводской двор, где в обеденный перерыв собрались четыре тысячи рабочих литейного и котельного цехов, явилась делегация «Союза освобождения Украины». Сечевые агитаторы в щегольских австрийских френчах и студенты-эсеры в вышиванках взобрались на штабель колесных пар. Тщедушный очкастый приват-доцент в каракулевой шапке развернул желто-синее полотнище и истерическим фальцетом заголосил над притихшей толпой:

— Братья украинцы! Час настал! Царь-сыноубийца дрогнул! Петроград признал наше право на автономию! Долой москальскую каторгу! Бросайте станки! Ни одного паровоза для царской армии! Пусть москали сами подыхают под немецкими бомбами! Наша родина — вольная Украина под скипетром просвещенных Габсбургов!..

Толпа слушала молча.

Четыре тысячи закопченных, жилистых рабочих — украинцев из-под Полтавы и из харьковской Салтовки, тульских оружейников, курских кузнецов, спаянных в единый рабочий коллектив казенным пайком, бешеным трудом в три смены и гордостью за победы под Праснышем.