Европейские союзники слетались на берега Невы, словно чайки на запах распоротого китового брюха.
Крах германского фронта в Восточной Пруссии и балтийская катастрофа кайзеровского флота перевернули все расчеты Уайтхолла и набережной Кэ д’Орсе. Война, которую в Лондоне и Париже планировали вести годами — неспешно истощая германскую промышленность, ссужая гибнущую Россию займами под грабительские проценты и готовясь к разделу континента в уютных женевских гостиных, — внезапно свернула на русскую колею. Кенигсберг — колыбель прусской монархии, цитадель Гогенцоллернов — стоял на пороге капитуляции. Если бы русский сапог перешагнул Вислу до того, как британская армия лорда Китченера сподобится на генеральное наступление во Фландрии, вся архитектура послевоенного мира полетела бы к черту.
Сэр Джордж Бьюкенен и Морис Палеолог развили в столице бурную деятельность. Едва ли не каждое утро их сверкающие ландоле тормозили у парадного подъезда Министерства иностранных дел на Дворцовой площади.
Дипломаты требовали. Они требовали «немедленного созыва межсоюзнической военной конференции», «строгой координации стратегических усилий», «недопущения сепаратных аннексий на востоке» и — главное — учреждения постоянного британского и французского финансового контроля над распределением трофеев и заказов. В их речах сквозила плохо скрытая спесь банкиров, явившихся описать имущество строптивого должника, который внезапно разбогател за одну ночь.
Но в кабинете на Дворцовой их встречал не робкий Сазонов, готовый краснеть и извиняться за каждый успех русского оружия. Там сидел старый дипломатический бульдог барон Розен. Привалившись к высокой спинке кожаного кресла, министр неспешно распечатывал гаванскую сигару, обрезая ее кончик специальными щипцами, прикуривал, щурил сквозь сизый дым тяжелые веки и выслушивал пылкие филиппики союзников с ледяным, убийственным равнодушием.
— Мои дорогие коллеги, — скрипучим, безукоризненно вежливым французским ронял Розен, стряхивая пепел в малахитовую чашу. — О каких «сепаратных аннексиях» изволит беспокоиться сэр Джордж? Кенигсберг — это не аннексия. Это старая русская провинция, присягавшая императрице Елизавете Петровне еще в тысяча семьсот пятьдесят восьмом году, когда ваши предки, месье Палеолог, с наслаждением резали британцев в канадских лесах. Мы лишь возвращаем свое. А что до проливов… Государь Петр Алексеевич передает вам обоим нижайший поклон и напоминает: флот строился для того, чтобы ходить в теплые моря, а не для того, чтобы спрашивать разрешения у швейцаров с Даунинг-стрит. Извольте пить кофе. Кофе у нас бразильский, лучшего сорта.
Поняв, что в Петрограде каменная стена петровского окружения глуха к дипломатическому шантажу, союзники сделали то, что умели лучше всего: они попытались зайти с черного хода.
…В Ливадии стоял ослепительный, напоенный густым ароматом цветущей глицинии и можжевельника крымский полдень.
Белоснежный дворец из инкерманского камня купался в лучах полуденного солнца. Внизу, у подножия террас, лениво перекатывалась бирюзовая волна Черного моря, разбиваясь о гальку шелковым шорохом. Здесь не пахло войной. Пахло покоем, свежезаваренным чаем с горным чабрецом и нагретыми на солнце кипарисами.
На широкой мраморной террасе за плетеным круглым столиком сидел человек, мало напоминавший того затравленного, полураздавленного венценосца, который в январские метели метался по Зимнему дворцу в ожидании неминуемой гибели. Николай заметно посвежел, бронзовый южный загар лег на его щеки, сгладив глубокие морщины у губ. Он был одет в безупречно чистый белый китель Лейб-гвардии Гусарского полка без золотых эполет, с простыми погонами и георгиевской ленточкой.
Чуть поодаль, на гравийной дорожке парка, звенел детский смех. Поручик Воронов, временно прикомандированный государем для охраны семьи, терпеливо учил одиннадцатилетнего цесаревича Алексея правильно держать легкую казачью шашку. Мальчик — крепкий, загорелый до черноты, в коротких парусиновых штанах и расстегнутой на груди полотняной рубахе, из-под которой поблескивал петровский медный крест, — с азартом рубил гибкие ивовые прутья, двигаясь совершенно свободно, без малейшего следа недавней хромоты.
Напротив Николая, мучительно страдая от южной духоты в строгом фраке, сидел специальный эмиссар британской короны лорд Фрэнсис Берти — чрезвычайный посол Его Величества в Париже, спешно командированный в Крым под предлогом «заботы о здоровье царствующей фамилии». Лорд Берти разглагольствовал уже добрых сорок минут. Он виртуозно сплетал паутину тончайшей дипломатической лести и завуалированных угроз.
— Ваше Императорское Величество… — мягко, с проникновенной интонацией старого друга дома журчал британец, промокая взмокший лоб надушенным батистом. — Лондон глубоко сочувствует тому… двусмысленному и, прямо скажем, трагическому положению, в котором оказалась ваша августейшая персона. Мы понимаем, сколь тяжек для христианского монарха диктат… этой архаичной, темной силы, явившейся из двухвековой могилы. Европа в ужасе от тех варварских методов, которыми государь Петр перекраивает ткань России. Казни промышленников, заигрывание с социалистами, разгром дипломатических конвенций… Это путь к пугачевщине!
Николай не перебивал. Он неторопливо налил из тонкого фарфорового чайника чаю в прозрачную чашку, пододвинул гостю хрустальную вазочку с абрикосовым вареньем и кротко посмотрел на англичанина своими ясными, серыми, немигающими глазами:
— Кушайте варенье, милорд. Местное, ливадийское. Мой садовник варит его по особому рецепту, с грецким орехом. В Лондоне такого, полагаю, не сыскать.
Лорд Берти нервно кашлянул, отодвигая чашку:
— Благодарю вас, Ваше Величество, но британское правительство уполномочило меня сделать вам конфиденциальное предложение. Если вы, как законный помазанник и признанный миром глава Империи, выступите с Манифестом о несогласии с генеральной линией Петрограда… Если вы заявите союзникам о готовности сформировать ответственное министерство во главе с умеренными думскими кругами — с князем Львовым, с господином Гучковым… Британия и Франция признают ваше правительство единственно легитимным. Мы гарантируем вам многомиллиардный заем в Банке Англии, поставку флота в Черное море и признание династических прав цесаревича Алексея под полным протекторатом западных держав. Мы поможем вам вернуть трон, Ваше Величество. Спокойный, просвещенный, европейский трон.
Николай медленно отпил глоток горячего взвара.
Затем он повернул голову, глядя на сына, который в этот миг звонким ударом клинка перерубил ивовый прут и радостно замахал рукой отцу: «Папа, смотри, как поручик научил! В один взмах!».
Николай Александрович улыбнулся сыну теплой, светлой отцовской улыбкой. А затем снова перевел взгляд на британского посла.
В серых глазах последнего самодержца не было страха. Там больше не плескалась та забитая, затравленная тоска, которой пользовались думские краснобаи и Распутин. Там появилась тихая, несокрушимая, ледяная ирония человека, который вдруг осознал, что он — соправитель победоносной сверхдержавы, а перед ним сидит мелкий аферист, пытающийся купить его фамильное серебро за фальшивые ассигнации.
— Вы забавный человек, милорд, — негромко, тем же мягким, чарующим голосом произнес Николай. — Вы предлагаете мне «вернуть трон». Но разве я его терял? Я — Император Всероссийский. Мой вензель стоит под каждым победным указом. Русская армия штурмует Кенигсберг. Наш флот держит Балтику. Мой сын… мой Алешенька бегает по парку своими ножками, потому что его хранит Господь и воля моего великого предка.
Царь чуть подался вперед, и голос его приобрел металлический, непривычный для петербургских салонов тон.
— Вы хотите, чтобы я предал того, кто вытащил Россию из могилы, в которую вы же нас и толкали? Чтобы я променял победу на ваши подачки и поставил во главе министерств господина Гучкова — этого купца, который полгода не мог наладить подвоз патронов в цейхгаузы? Передайте кузену Джорджи: время, когда с Россией можно было говорить языком кредитов и тайных заговоров, кончилось в январе. Кенигсберг мы возьмем сами. Проливы мы откроем сами. А если король Георг беспокоится о правах моего сына… — Николай холодно усмехнулся, бросив взгляд на шашку цесаревича: — Мой сын вырастет воином. И он сумеет сберечь свое наследство без опеки британского Адмиралтейства.
