Вперед не спеша вышел старший мастер прокатного цеха, седой гигант Тарас Коваленко — георгиевский кавалер за Мукден, чей старший сын прямо сейчас вел штурмовую роту на Кенигсберг. Коваленко вынул изо рта цигарку, сплюнул под ноги агитатору и вытер черную от мазута ладонь о кожаный фартук:

— Ты, паскуда в очках… Ты кому сие блеешь?

— Гражданин рабочий! Мы несем вам национальное освобождение!.. — залепетал очкарик.

— Какое «освобождение», курва твоя мама?!! — рявкнул Коваленко так, что задрожали стекла в кузнечном корпусе. — Мой Мыкола под Мазурами пруссака штыком колет, снарядов просит, а ты, австрийская шлендра, призываешь паровозы стопорить?!!

Мастер повернулся к ревущей толпе:

— Браты! Да какого беса мы цих раклов слушаем? Они за кайзеровские марки нам в спину плюют и нашими же костями торговать станут, едва наверх заберутся! В топку брехунов!

— В топку-у-у-у! Раклы-ы-ы-ы! — взревели харьковчане.

Толпа котельщиков с тяжелыми гаечными ключами и ломами в руках ринулась на колесные пары. Агитаторов смели в секунду. Желто-синее знамя втоптали в угольную грязь, господ эмиссаров отлупили так, что трещали ребра, а затем под улюлюканье и отборный малороссийский мат выволокли побитых за заводские ворота и скинули в вонючую сточную канаву, послав напоследок на три исконно русских веселых буквы.

Через час комитет харьковских заводов отстучал в Ставку телеграмму: «Государю Петру Алексеевичу. Рабочие Харькова австрийскую и германскую брехню выкинули на помойку. Заводы работают без перерыва. Паровозы идут на фронт по графику. Просим прислать еще угля и патронов для заводской дружины».

В Юзовке и Екатеринославе шахтеры и металлурги поступили еще проще: за попытку агитировать против подвоза снарядов и отгрузку угля местную эсеровскую ячейку связали и сдали на руки командиру прибывшего эшелона выздоравливающих фронтовиков.

Националистическая волна на юге захлебнулась в собственном бессилии, разбившись о нежелание рабочего люда становиться ее расходным материалом.

…На Кавказе события тоже развернулись по сценарию, которого лорд Берти и резиденты в Тегеране не могли бы вообразить даже в горячечном бреду.

В Баку, в сыром подвале конспиративной квартиры на Баилове, где пахло сероводородом от нефтяных вышек и сырой глиной, заседал боевой комитет эсеров и дашнаков. Десяток нервных молодых людей раскладывали на столе динамитные шашки и обсуждали детали предстоящей операции. Они ждали связного от британского консула с последней партией золота для взрыва нефтепровода Баку — Батум.

Дверь в подвал распахнулась без стука. В комнату неслышно, пружинящей походкой кавказского горца шагнул невысокий, коренастый человек в поношенном сером пиджаке, застегнутом под горло, и старых сапогах мягкой кожи. На голове его была сдвинутая на затылок кепка, из-под которой густо вились смоляные волосы. Сухое, рябоватое лицо с жесткими кавказскими усами и трехдневной щетиной казалось вытесанным из серого песчаника. В зубах человека дымила дешевая трубка с ядреным табаком.

За его спиной бесшумными тенями встали шесть дюжих бакинских портовых грузчиков — большевиков с винтовками наперевес.

Главарь эсеров вскочил, выхватывая «веблей»:

— Ты кто такой? Вон отсюда, пароль…

Человек с трубкой медленно вынул мундштук изо рта, прищурил желтые, тигриные глаза и заговорил с легким, мягким грузинским акцентом, от которого по спине заговорщиков пробежал могильный холод:

— Положи пушку на стол, генацвале. Руку сломаю.

Главарь опешил:

— Коба?.. Ты же в Туруханске должен гнить!

— Туруханск далеко, а Баку близко, — тихо усмехнулся Иосиф Джугашвили. Он подошел к столу, брезгливо сдвинул стволом трубки пачку английских банкнот и посмотрел на заговорщиков тяжелым, немигающим взглядом. — Тебе от Юзефа[1] привет. Он из орловского централа по декрету об амнистии тоже вышел… Вы что же это, товарищи эсеры, думаете, будто рабочий Баку будет смотреть, как вы на английские шиллинги промыслы взрываете? Вы решили кайзеру помочь флот наш без мазута оставить?

— Мы боремся за свободу народов Кавказа! — взвизгнул студент-дашнак. — Против русского царизма!

Коба медленно выпустил струю сизого дыма прямо в лицо студенту:

— Свобода на британские деньги — это не свобода, дорогой. Это проституция. Царизм мы сами свалим, когда время придет. Но сейчас этот плотник на Балтике немецкому империализму зубы вышибает, и дело свое он знает очень хорошо. Бакинская нефть идет на флот, который бьет кайзера. Кто тронет хоть одну задвижку на батумской трубе — тот враг рабочего класса. А с врагами рабочего класса у нас разговор короткий.

Коба коротко кивнул стоявшим за спиной боевикам:

— Оружие забрать. Деньги сдать в партийную кассу. Этих господ — в подвал на три дня. Кто дернется — в расход на месте. Баку будет давать нефть. Столько, сколько потребует Ставка.

Через тридцать минут вся эсеровская сеть саботажников в Закавказье была ликвидирована чисто, без шума и жандармских протоколов. Большевики взяли нефтепромыслы и магистрали под собственный контроль. Эшелоны с мазутом шли на Петроград с опережением графиков.

…Но в Туркестане чуда не произошло.

Там не было фабричного пролетариата, почти не было большевистских комитетов и грамотных мастеров. Там лежала бескрайняя, выжженная солнцем глинобитная Азия — темная, средневековая, скованная вековым фанатизмом баев и ишанов.

К середине июня восстание в Семиречье и Ферганской долине полыхнуло во всю мощь. Подогретые британским золотом и пропагандой мусульманских комитетов, тысячи конных сарбазов, вооруженных английскими карабинами и старинными фитильными ружьями, лавиной катились по степям. Они жгли русские переселенческие села, вырезали почтовые станции, осаждали городки, вспарывали животы священникам и казакам. Генерал-губернатор Куропаткин слал панические депеши: гарнизоны Самарканда и Верного задыхались в осаде.

Петр стоял перед картой Туркестана в штабном вагоне. Лицо царя было черным от гнева. Он выслушал последнюю сводку о гибели казачьей станицы под Пишпеком, медленно снял фуражку и перекрестился на висевший в углу медный образ:

— Упокой, Господи, души рабов Твоих… Словно Бековичу и его солдатам — головы отрезали… Значит, мирного слова не уразумели. Значит, доброту за слабость почли.

Царь резко повернулся к Арсеньеву. В круглых глазах исполина вспыхнуло то самое страшное пламя, которое приводило в дрожь современников.

— Телеграфируй в Оренбург и на Кавказ! Сформировать Экспедиционный Туркестанский корпус! Две дивизии уральских и сибирских казаков, три полка конной артиллерии, бронепоезда и эскадрилью аэропланов! Командующим назначить генерала от кавалерии графа Келлера! Федора Артуровича! Человек он жесткий, шашку зря в ножны не прячет!

Петр ударил кулаком по Семиречью:

— Келлеру приказ: войти в степь! Бунтовщиков с оружием в руках — не миловать! Аулы, кои англичан принимали и станицы жгли — с землей сровнять! Главарей, ишанов и мулл, джихад кричавших — вешать вдоль трактов, дабы в рай ихний точно не попали! А границу с Афганистаном и Персией запереть наглухо казачьими заставами! Кто с британским золотом попадется — пулю в лоб на меже без допроса!

Царь выпрямился, тяжело дыша:

— С рабочим людом я говорю как плотник с плотником. С крестьянином — как хозяин с пахарем. Но с теми, кто на заморские деньги режет русских людей в тылу воюющей армии — я буду говорить языком Преображенского приказа! К августу в Туркестане должна быть тишина! Мертвая, каменная тишина! Исполнять!

Поезд вздрогнул. Колеса тяжело застучали по рельсам, унося царя на запад — навстречу грохоту осадных орудий Кенигсберга, где решалась судьба вековой схватки за Европу. Держава трещала по швам, но железные скобы петровской воли стягивали ее намертво, не давая распасться в прах перед лицом надвигающегося триумфа.

[1] Одна из партийных кличек Дзержинского.

Глава 11