Это было ожидание казни. Все присутствующие офицеры Генерального штаба и морские специалисты знали сухую арифметику наступающего дня. И эта арифметика не оставляла надежды.
Германская эскадра вице-адмирала Эрхарда Шмидта шла не просто прорывать Ирбены — она шла уничтожать. В кильватерных колоннах кайзера на фарватер наползала армада из сорока вымпелов: новейшие линейные крейсера «Зейдлиц» и «Мольтке» с броней в одиннадцать дюймов и дальнобойной артиллерией, способной перетереть в щебень любой русский форт; семь эскадренных броненосцев типа «Брауншвейг» и «Виттельсбах»; легкие крейсера «Аугсбург», «Тетис», «Бремен»; три флотилии новейших эсминцев, дивизионы тральщиков и плавбазы гидроавиации. Вся эта стальная лавина должна была взломать горловину залива, выкатить на рейд Риги и в упор расстрелять приморский фланг 12-й армии генерала Радко-Дмитриева, обрушив весь Северо-Западный фронт.
А у входа в пролив их ждали лишь ветхая «Слава» да ветеран Порт-Артура «Цесаревич» — тихоходные броненосцы с четырьмя старыми двенадцатидюймовками каждый, дивизион эсминцев Трухачева да береговые пушки мыса Церель. Четыре новеньких дредноута типа «Севастополь» Петр и Эссен наотрез отказались выводить из Моонзунда: бросить их в узкий, нетраленый пролив под веер торпед германских субмарин значило погубить возрожденный флот в первый же день.
Петр сидел посреди операционной залы верхом на артиллерийском зарядном ящике, широко расставив длинные, обтянутые зеленым сукном ноги в яловых сапогах. Морской китель контр-адмирала был расстегнут, обнажая жилистую, поросшую жестким черным волосом шею. Великан не двигался, лишь правая рука его, мертвой хваткой сжимавшая дубовую трость, с редким, тяжелым стуком опускала латунный наконечник на бетонные плиты: тук… тук… тук…
Лицо царя, приехавшего сюда автомобилем, было серым от бессонницы, под глазами залегли темные круги. На лбу блестели капли холодного пота. Недавний хирургический шов на животе иной раз напоминал о себе тупой ноющей болью, но Петр не замечал страданий плоти. Он всем своим существом, каждой жилой и нервом всматривался в висевшую перед ним карту Рижского залива. Там, в узкой синей полосе между Курляндским берегом и мысом Церель на острове Эзель, решалась судьба его Петербурга.
Рядом, держась за край дубового стола побелевшими пальцами, стоял вице-адмирал фон Эссен. Тяжелая пневмония сжигала его изнутри: температура перевалила за тридцать девять, щеки пылали жаром. Но уйти в лазарет Эссен отказался наотрез. Он стоял в расстегнутом походном сюртуке, без фуражки, с воспаленными глазами, в которых сквозила немая, бешеная тоска моряка, чьи корабли идут на заклание.
За спиной царя неподвижным изваянием застыл поручик Воронов. Здоровая левая рука офицера лежала на кобуре нагана, а правая, так до конца и не восстановившаяся, спрятанная в рукав френча, мелко подрагивала в такт ударам царской трости. Семеновец помнил такой же удушливый, липкий ужас ожидания под Лодзью, перед тем как немецкие шестидюймовки превратили его пулеметную роту в кровавую кашу. Воздух в бункере висел неподвижно, тяжелый, насыщенный невысказанным страхом поражения.
Стрелка настенного хронометра «Павел Буре» в латунном корпусе со щелчком перевалила за четыре утра.
— Не успеют, — вдруг глухо, в пустоту прохрипел флаг-капитан Черкасский, нервно комкая папиросу в испачканных табаком пальцах. — Из Ревеля до Ирбенов по прямой сто двадцать верст… Если туман на заливе не рассеется, Шидловский с «Муромцами» просто не найдет фарватера. Высота облачности на рассвете была меньше ста саженей… Они разобьются о воду или проскочат мимо. А «Славу» немцы пристреляют с первого же залпа…
Петр медленно, с хрустом шейных позвонков, повернул голову к офицеру. Глаза исполина сузились, превратившись в два раскаленных черных угля.
— Каркнешь еще раз, капитан хренов, — страшно, тихо проговорил царь, и этот шепот прорезал гул генераторов, — лично за ноги к якорной цепи привяжу и за борт спущу. На фарватер. Глубину мерять. Моли Бога, чтоб моторы Сикорского не подвели. Молчать всем!
В зале снова повисла гробовая, леденящая тишина. Было слышно, как тяжело всхлипывает воздух в легких Эссена да за перегородкой в машинном отделении шипит перегретый пар. Четыре часа тридцать минут. Четыре сорок…
В 04:47 радиоприемник системы «Маркони» на центральном столе визгливо запищал. Вахтенный телеграфист, безусый мичман с синими кругами под глазами, вздрогнул, схватился за оголовье наушников и судорожно поймал чистый бланк. Карандаш в его пальцах сломался, парень схватил другой.
— Есть связь! Пост мыса Церель! Сигнальщик на вышке!..
Эссен сделал два шатких шага вперед, навалившись грудью на аппаратный стол. Петр подался вперед на ящике, трость замерла в воздухе.
— Читай! — приказал царь.
Мичман читал прерывающимся, ломким фальцетом, сглатывая нервную слюну чуть ли не через слово:
— «04:45. На внешнем створе Ирбенского фарватера сквозь утреннюю мглу визуально наблюдаются множественные дымы… Идут полукругом с веста. Насчитали тридцать шесть вымпелов. В авангарде — колонна тральщиков типа „Т“ при поддержке легкого крейсера „Тетис“ и восьми эсминцев. Производят траление передового минного заграждения клином. Дистанция до Церельской батареи — восемьдесят пять кабельтовых. За тральщиками в кильватерной колонне выходят линейные крейсера „Зейдлиц“ и „Мольтке“… Их мачты выше тумана. Головной „Зейдлиц“ поднимает боевые стяги… Направляют дальномеры на берег…»
— Начали, сукины дети… — Эссен со свистом втянул воздух сквозь зубы и зажал рот платком. Платок мгновенно окрасился багровым. — Шмидт идет нагло, парадным строем! Думает, сметет дозоры одним весом залпа! Черкасский, что батарея номер сорок три?
— На Цереле четыре орудия калибра сто двадцать миллиметров, — серым голосом отозвался флаг-капитан. — Против двенадцатидюймовых пушек «Мольтке» это пистолеты против крепостного ружья. Их сдует с насыпи за десять минут боя.
Петр рывком поднялся на ноги. Его фигура заслонила свет рефлектора, бросив гигантскую тень на карту пролива.
— Шидловский где?!! — прогремел исполин над склоненными головами. — Где эскадра воздушная?!! Семь минут назад должны были выйти на курс!
Радист не ответил — пальцы его судорожно выбивали вызов по ключу, запрашивая позывной «Киевского». В эфире стоял сплошной скрежет: германские мощные корабельные станции «Телефункен» уже включили помехи, глуша частоты Балтфлота сплошным треском электрических разрядов.
Секунды падали, как капли свинца. 04:55. Пять часов ровно. Напряжение в бункере достигло той черты, когда у людей начинают сдавать нервы. Воронов видел, как у капитана Черкасского мелко, безостановочно дергается веко, а молодой поручик-шифровальщик у стены беззвучно, истово крестится дрожащей пятерней на угол, где не было даже иконы — лишь голый серый бетон.
В 05:08 из репродуктора полевого телефона береговой связи раздался сухой, трескучий голос командира Церельской батареи, сквозь который докатывался глухой, раскатистый грохот:
— Батарея ведет огонь по головным тральщикам! «Тетис» открыл ответный огонь главным калибром! Первый залп — недолет тридцать саженей! Осколками посекло настил первого орудия! На горизонте разворачивается «Зейдлиц»… Он лег на боевой курс, разворачивает башни правого борта! Готовит бортовой залп по мысу! Если они накроют нас… мы не удержим пролив дольше четверти часа! Просим поддержки флота!..
— Терпеть! — Петр вырвал трубку телефона из рук остолбеневшего дежурного и рявкнул в мембрану с такой жгучей яростью, что мембрана зазвенела: — Стоять насмерть, слышишь, комендор?!! Землю жрать, а от пушек не отходить! Сам лично за бруствером встану, коли дрогнете! Держать створ!
Он швырнул трубку на аппарат и повернулся к радиостанции. Челюсти царя были стиснуты так, что желваки вздулись буграми, а на висках забились синие жилы:
— Где… крылья?..
В 05:12 воздух в бункере снова взорвался треском приемника. Искровой разрядник щелкнул, выбросив пучок синих колючих молний. Из динамика сквозь вой атмосферных помех прорвался далекий, вибрирующий, перекрываемый ревом четырех мощных авиамоторов голос. Это был открытый, незашифрованный сигнал на флотской боевой волне. Голосовая радиосвязь была еще в диковинку, но едва Петр узнал о ее существовании, немедленно распорядился снабдить эскадрилью «Муромцев» хотя бы одной рацией. Флагману ради нее пришлось пожертвовать двумя третями бомбовой нагрузки, но связь была важнее.
