Голос командира корабля «Илья Муромец — Киевский», поручика Смирнова:

— «05:12! Всем станциям Балтфлота! Я — „Киевский“! Высота — две тысячи двести метров! Под нами разрыв облачности над мысом Домеснес! Видим всю армаду германцев! Колонна линейных судов застряла в предполье минных банок! Тральщики сбились в кучу у банки Литке! За нами строем пеленга идут „Петроградский“, „Орел“ и „Северный“! Двадцать восемь истребителей связывают боем немецкие поплавковые „Фридрихсхафены“! Сбито три гидроплана кайзера, горят на воде!..»

В бункере никто не посмел вздохнуть. Офицеры вжались в столы.

— «05:14! — орал сквозь рев винтов Смирнов, и в его голосе сквозило опьяняющее, нечеловеческое торжество. — Ложимся на боевой курс над „Зейдлицем“! Немецкие комендоры задрали стволы зенитных пулеметов, бьют вслепую сквозь облака! Осколки хлопают по полотну нижнего крыла, пробит маслобак правого крайнего мотора! Машина идет устойчиво! Бомбардир капитан Горшков у оптического прицела… Открыты люки бомбоотсеков! Ветер западный, четыре метра… Сброс первой серии! Пошли шестнадцатипудовые!..»

— Господи, благослови… — прошептал Эссен, сжав кулаки на груди так, что побелели костяшки.

Секунды ожидания превратились в вечность. Тридцать пять секунд полета бомбы с высоты двух верст.

В 05:18 приемник забился в истерике. Но это был уже не самолет. Это был прямой перехват сигнальной радиостанции самого германского флагмана — линейного крейсера «Зейдлиц»:

— «CQD! CQD! Всем судам флота! Флагман атакован с воздуха гигантскими аэропланами! Прямое попадание в крышу средней башни главного калибра! Плита триста пять миллиметров пробита вертикальным фугасом! Взрыв перегрузочного отделения! Пожар погребов боезапаса левого борта! Затоплены кормовые отсеки! Потеряли ход! Руль заклинен в положении тридцать градусов право на борт! Нас несет на собственное тральное поле!..»

В следующую секунду вклинилась телефонограмма с наблюдательного пункта маяка Свальферорт:

— «05:20! Наблюдаем грандиозный взрыв на немецком флагмане! Башня крейсера сорвана со штырей и опрокинута в воду! Черный столб дыма поднялся выше облаков! От взрывной волны накренился шедший рядом броненосец „Брауншвейг“! В строю немцев полнейшее расстройство! Тральщики бросили тралы, спасаются от пулеметного огня русских гидропланов!..»

— А-а-а-хр-р-р-а-а-а! — этот звук вырвался из глотки Петра подобно львиному рыку.

Царь со всего размаха, вложив в удар всю мощь своего двухметрового тела, обрушил трость на центральный стол. Массивная дубовая столешница толщиной в два вершка треснула с сухим, пушечным грохотом, расколовшись от края до середины. Чернильница подпрыгнула, залив карту брызгами черной туши.

— Достали! — взревел Петр, и лицо его перекосилось в страшном, безумном оскале бомбардира, чье орудие сработало без осечки. — Достали по темени сукиного сына! Пробили броню заморскую! Шидловский, сукин кот, целую в уста! Что дальше⁈ Говори, что дальше деется?!!

Радист, срывая ногти о клавиши, перехватывал немецкий эфир. Там творился кромешный ад. Немецкая вымуштрованная дисциплина, державшаяся десятилетиями, лопалась по швам под ударами русских бомб:

— «05:25! Радиоперехват с броненосца „Эльзас“! „SOS. Флагман горит, рулевое управление уничтожено. 'Зейдлиц“ навалился на тральщик Т-48, перерубил его форштевнем! Тральщик затонул со всем экипажем! Пытаемся отвернуть влево… Внимание, минная банка! Всплывающие мины!..»

Свальферорт подтверждает: «Эльзас» подорвался. Два взрыва подряд под правым скуловым броневым поясом! Огромный фонтан воды над мостиком! Броненосец оседает носом, крен пятнадцать градусов на правый борт! Корабли германского авангарда скучились у банки Литке, открыли беспорядочный огонь из всех орудий по воде, полагая, что атакованы подводными лодками!'

В этот момент в бункере раздался тяжелый стук — это адмирал Эссен, задыхаясь от приступа кашля и безумного волнения, покачнулся и едва не упал на разбитый стол. Воронов успел подставить ему плечо. Лицо адмирала было мокрым от слез, губы шептали:

— Боже праведный… Они стоят… Они скучились на минном поле… Это же тир… Это расстрел…

Петр шагнул к адмиралу, схватил его за плечи, встряхнув так, что зазвенели серебряные погоны:

— Николай Оттович! Твой выход! Спускай псов с цепи! Всех до единого!

Эссен сорвал со стены телефонную трубку прямого провода на Моонзундскую минную позицию. Голос старого адмирала, минуту назад сипевший и угасавший, вдруг обрел ту страшную, командную медь, с которой он в четырнадцатом году вел крейсер «Новик» в первый ночной бой:

— Багряному! Командиру линейного корабля «Слава»! Выйти из пролива на внешний рейд! Открыть огонь главным калибром по скоплению вражеских линейных сил у банки Литке! Корректура — по радио с борта гидропланов «Орлицы»! Броненосцу «Цесаревич» — следовать в кильватер «Славе»! Дивизиону эсминцев Трухачева… капитан первого ранга Трухачев, слышите меня?

— Слышу вас, командующий! — отозвался далекий, сквозь треск мембраны, молодой дерзкий голос командира «Новика».

— В атаку, Трухачев! На полном ходу через пролив! Прикрываясь дымовой завесой береговых батарей — врезать торпедами по строю германцев! Добейте «Эльзас»! Вперед, с Богом!

Эфир над Ревелем окончательно раскалился добела. Буквопечатающие ленты сыпались на пол длинными бумажными волнами, шурша под сапогами Петра. Великан ходил по зале из угла в угол, заложив руки за спину, сжимая кулаки так, что белели костяшки. Он не смотрел на карту — он видел этот бой внутренним взором старого моряка.

— «05:40! — диктовал радист. — „Слава“ легла на курс триста десять! Дистанция — восемьдесят два кабельтовых! Первый залп носовой башни двенадцатидюймовых орудий! Гидроплан номер три доносит: перелет сто саженей! Ввели поправку на целик…»

— «05:44! Второй залп „Славы“! Накрытие! Снаряд пробил верхнюю палубу легкого крейсера „Тетис“! Взрыв в носовом котельном отделении! Крейсер окутался белым паром, сбавил ход до пяти узлов, валится на циркуляцию!»

— «05:52! В атаку пошли „Новики“! Дивизион идет на скорости тридцать четыре узла! „Новик“, „Победитель“, „Забияка“, „Гром“! Немецкие эсминцы пытаются прикрыть свои броненосцы, открыли огонь из четырехдюймовых орудий… „Новик“ ведет огонь из пяти орудий на ходу! Германский эсминец V-99 получил три прямых попадания в машинное отделение, горит, выбросился на прибрежную отмель у мыса Колка!»

— «06:05! „Новик“ и „Победитель“ с дистанции восемнадцать кабельтовых выпустили шесть аппаратов торпед веером по подбитому броненосцу „Эльзас“! Наблюдаем три подводных взрыва подряд! Линейный корабль кайзера окутался стеной пены и дыма!..»

Радист внезапно замолчал, сорвал наушники и посмотрел на Петра совершенно безумными, круглыми глазами, в которых стояли слезы.

— Что там⁈ — гаркнул Петр, нависая над столом. — Не томи, сукин сын!

— Потоплен… — одними губами выговорил мичман, и голос его сорвался на рыдание. — «Эльзас» перевернулся килем вверх… Затонул за две минуты на глазах у всей эскадры Шмидта! На поверхности лишь масляное пятно и обломки!

В этот миг эфир прорезала открытая, незашифрованная депеша командующего германской армадой вице-адмирала Шмидта, шедшая на длинных волнах в адрес Кильской базы и кайзеровской Ставки в Плессе:

— «06:12! Всем кораблям и базам Флота открытого моря! Я — Шмидт! Операция прорыва в Рижский залив аннулирована! Мы натолкнулись на превосходящие силы неприятеля и сокрушительную воздушную атаку! Линейный корабль „Эльзас“ погиб со всем экипажем! Линейный крейсер „Зейдлиц“ имеет критические разрушения от авиабомб, потерял маневренность, горит, посажен на мель во избежание затопления! Эсминец V-99 и тральщик Т-48 уничтожены! Крейсер „Тетис“ поврежден тяжело! Отдаю приказ всем уцелевшим силам: немедленный отход на юго-запад под прикрытием крейсера „Мольтке“! Повторяю: отход к Либаве и Данцигу!..»