«ПЛАН ОПЕРАЦИИ „ГРЕНГАМ“. НАЧАЛО — 28 МАЯ 1915 ГОДА».
Петр сбросил китель, оставшись в темно-зеленом преображенском сюртуке. Щека его привычно дергалась коротким тиком, пальцы сжимали чертежный циркуль.
Рядом стояли двое. Адмирал фон Эссен — все еще кашляющий, с замотанным шерстяным шарфом горлом, но с пылающим взором полководца, и начальник штаба сухопутного Северо-Западного фронта генерал Арсеньев.
Связка между флотом и армией, о которой в прежние годы не смели и мечтать, была спаяна намертво.
Замысел операции «Гренгам» — названной Петром в память о великой морской победе 1720 года, окончательно сломавшей хребет шведскому владычеству, — поражал своей сокрушительной, беспощадной дерзостью.
Германское командование готовило бросок на Ригу. Кайзеровский флот вице-адмирала Шмидта стягивал в Либаву мощный ударный кулак: эскадренные броненосцы, линейные крейсера «Зейдлиц» и «Мольтке», десятки эсминцев и тральщиков. Их задачей было взломать Ирбенский пролив, войти в Рижский залив и расстрелять с моря фланг русской армии генерала Радко-Дмитриева.
Но Эссен и Петр не собирались ждать у моря погоды. Русский флот сам шел на перехват.
Вход в Ирбенский пролив уже был забит шестью линиями новейших ударно-механических мин заграждения образца 1912 года. В узкостях между островами Моонзундского архипелага затаились старые, тихоходные, но тяжело бронированные исполины — «Слава» и «Цесаревич», чьи орудия были пристреляны по каждому квадрату фарватера. А на внешнем рейде, за завесой дымов, изготовились к ночному рейду скоростные эсминцы дивизиона «Новиков».
Но главный удар, который должен был ошеломить германцев, наносился не из-под воды и не с бронированных палуб.
Он наносился с неба.
…В 2 часа пополуночи 28 мая литерный поезд Петра замер на глухом железнодорожном разъезде близ Ревеля.
Воздух был чист и прозрачен той особой северной хрустальной белизной, какая бывает на Балтике лишь в начале лета. Над северо-восточным горизонтом слабо светилось жемчужно-розовое сияние, предвещавшее холодный рассвет.
Петр сошел с подножки вагона прямо на сырую траву полевого аэродрома. За ним скользнул верный Воронов, державший под мышкой кожаную планшетку с радиограммами.
Перед царем открылось зрелище, от которого перехватило дыхание даже у строителя Санкт-Петербурга.
На гигантском выкошенном поле стояли они. Эскадра воздушных кораблей Российской империи.
Четыре исполина конструкции Игоря Сикорского — тяжелые четырехмоторные бомбардировщики «Илья Муромец» типа «В». Размах их верхних крыльев превышал тридцать метров. Четыре мощных двигателя «Аргус» и «РБВЗ», установленные на нижнем крыле, поблескивали полированными медными кожухами радиаторов. Под фюзеляжами из фанеры и полотна на стальных бомбодержателях висели чудовищные, каплевидные тела фугасных бомб весом в шестнадцать и двадцать пять пудов — адские разрушительные снаряды Обуховского завода, начиненные пироксилином и тротилом.
На турелях в носу, на крыше и в хвосте хищно задрали вороненые стволы пулеметы «Максим» и «Мадсен».
А вокруг этих левиафанов, словно стая соколов, прогревали ротативные моторы «Гном-Рон» юркие, маленькие одноместные истребители сопровождения — бипланы С-16 и «Ньюпор-IV». Их винты вздымали утреннюю росу, наполняя воздух оглушительным, яростным ревом, запахом касторового масла и высокооктанового бензина.
Пилоты в кожаных шлемах, черных регланах и тяжелых защитных очках стояли навытяжку перед флагманским «Муромцем» с гордой надписью на борту: «Киевский».
Во главе строя стоял сам начальник эскадры, генерал-майор Михаил Шидловский — бывший морской офицер, ставший председателем правления Русско-Балтийского вагонного завода, отдавший все свое состояние и энергию созданию первой в мире стратегической авиации.
Петр подошел к Шидловскому широкими, чеканными шагами. Морской сюртук царя был наглухо застегнут, руки в кожаных перчатках сжимали дубовую трость.
Царь запрокинул голову, глядя на исполинское крыло «Муромца», терявшееся в утренней синеве. Его смоляные усы шевельнулись в хищной усмешке:
— Крылья готовы, генерал?
— Эскадра готова к боевому вылету, Ваше Величество! — отчеканил Шидловский, прикладывая руку к кожаному шлему. — Цель — германская военно-морская передовая база в Либаве и корабли эскадры адмирала Шмидта на внешнем рейде. Бомбовая нагрузка — двести пудов фугасов. Высота полета — две тысячи метров. Истребители сопровождения прикроют строй от вражеских «Фоккеров»!
Петр медленно обошел вокруг стальной стрекозы. Провел ладонью по натянутому, как барабан, лакированному полотну фюзеляжа, заглянул в остекленную кабину, где поблескивали циферблаты высотомеров и компасов.
В этот миг на его лице отразился весь путь русского духа — от первых топоров на реке Воронеж до этих стальных механических птиц, готовых разорвать небо над Балтикой.
Он повернулся лицом к пилотам, выпрямился во весь свой двухметровый рост. Голос первого императора России прокатился над полем, перекрывая гул сотен лошадиных сил:
— Братья! Соколы русские! Два века назад на сих берегах мы топором рубили окно в Европу! Ныне германец вздумал заколотить сие окно железом и кровью! Не бывать тому! Покажите кайзеру, как летает русский орел! Сверху бейте! В палубы, в башни, в самое нутро их железных чудовищ! За веру! За флот! За Россию!
— Ур-р-р-а-а-а-а-а-а-а! — разорвали утренний воздух десятки молодых, звонких глоток.
Шидловский вскинул руку. Пилоты бросились по кабинам. Летчики-наблюдатели полезли в люки «Муромцев», мотористы сорвали колодки из-под тяжелых колес.
Громоподобный, сокрушительный рев шестнадцати тяжелых авиамоторов слился в единый вибрирующий вой, от которого задрожала земля под сапогами Петра.
Царь выхватил из кармана золотой хронометр, щелкнул крышкой.
Было ровно два часа тридцать минут 28 мая 1915 года.
Он поднял свою дубовую трость высоко над головой, указывая латунным набалдашником на запад, — и рявкнул во всю мощь своих легких:
— НАЧИНАЙ ВИКТОРИЮ! ВПЕРЕД, ОРЛЫ! С БОГОМ!
Флагманский «Илья Муромец», тяжело раскачиваясь на рессорах, покатился по траве, набирая бешеный разгон. Земля ушла из-под его шасси. Огромная полотняная птица оторвалась от поля, тяжело, величаво забирая высоту и ложась курсом на Либаву.
Следом за ней, поднимая вихри пыли, взмывали второй, третий, четвертый исполин. А вокруг них, кружась и набирая скорость, словно яростный осиный рой, взмывали в синеву истребители сопровождения.
Эскадра уходила на запад.
Петр стоял на краю аэродрома, не опускал трости, и ветер трепал полы его темно-зеленого сюртука.
Глава 10
Глава 10
Часть I. Гром над Ирбенами
В подземном бункере Центрального телеграфного и радиотелефонного узла Морской крепости Императора Петра Великого в Ревеле пахло не весной. Здесь стоял тяжелый, спертый дух подгорающей кабельной изоляции, едкого машинного масла от глухо урчавших в скальной каверне генераторов, остывшего флотского чая и морозной, могильной сырости, сочившейся сквозь трехсаженную толщу бронированного бетона. Влажные испарины собирались на сводах в тяжелые капли и с мерным, сводящим с ума стуком срывались в цинковые лотки дренажа: кап… кап… кап…
Шел четвертый час утра 28 мая 1915 года. Самое гиблое, мертвое время на войне, когда кровь стынет в жилах, а человеческое естество протестует против бодрствования. Но спать здесь не мог никто.
Над длинными дубовыми столами, подвешенными к балкам на пеньковых амортизаторах для гашения сотрясений от тяжелых разрывов, мерно гудели искровые передатчики системы «Телефункен» и флотские радиотелеграфные аппараты завода «Сименс и Гальске». В полутьме, едва рассеиваемой тусклыми жестяными абажурами, стояла звенящая, пыточная тишина, сквозь которую пробивался лишь монотонный, механический стрекот буквопечатающих лент аппаратов Юза, сухое клацанье ключей Морзе и высокий, вибрирующий вой радиоразрядов в наушниках дежурных вахтенных. Эфир над Балтикой стонал, шипел помехами, но держал глухую, давящую паузу.
