Часть IV. Начинай викторию!
К концу мая 1915 года петроградский пейзаж утратил последние следы салонной расслабленности.
Город жил в ритме тяжелого, раскаленного шатуна гигантской паровой машины. От Литейного до Нарвской заставы день и ночь стоял сплошной, утробный металлический гул. Мартеновские печи Путиловского завода не гасли ни на час: небо над Финским заливом по ночам озарялось багровым заревом плавок, в котором метались тени мостовых кранов. Станки Сестрорецкого арсенала, задыхаясь от перегрузки, давали фронту по две тысячи винтовок Мосина в сутки; Обуховский отливал тяжелые гаубичные стволы с опережением всех довоенных графиков.
И этот ритм ковался не из-под палки городовых.
Великая метаморфоза, начавшаяся в темной кухне со встречи Петра и Шляпникова, расползлась по империи со скоростью курьерского поезда. Большевистское Русское бюро ЦК, проигнорировав цюрихские проклятия Ленина, совершило немыслимое: революционная энергия масс, годами копившаяся для разрушения государства, была перенаправлена на его спасение.
По всей стране — в Петрограде, Москве, Иваново-Вознесенске, на Мотовилихинских заводах в Перми, в тульских оружейных слободах и на угольных шахтах Донбасса — были учреждены Чрезвычайные рабочие комитеты снабжения. Петр узаконил их личным именным манифестом. Он дал им то, о чем рабочие не смели мечтать: право контроля над заводской кассой, право проверки качества сырья, жесткую казенную пайковую норму и право отстранять проворовавшихся директоров. Но взамен потребовал железа. Беспощадного, кровавого, непрерывного труда во имя победы.
И пролетариат ответил так, как умел отвечать только русский мастеровой человек. Когда Шляпников выступал перед пятитысячной толпой в чугунолитейном цехе Брянского завода, рабочие не кричали: «Долой войну!». Они орали: «Даешь снаряд Петру Великому! Перекуем пруссака на подковы!» Социальная повестка большевиков была выбита из рук заграничных теоретиков напрочь. Зачем рабочему было слушать абстрактные речи о «мировой революции» и «диктатуре пролетариата», если диктатуру против спекулянтов и фабрикантов уже установил сам основатель государства — лично вешая зарвавшихся дельцов и поднимая зарплату литейщикам?
Не меньшая буря бушевала и под сводами Таврического дворца.
Государственная дума, превратившаяся в прежние месяцы в ядовитый серпентарий, где думские витии Милюков, Родзянко и Гучков соревновались в изяществе нападок на «бездарную власть», была вывернута наизнанку за один вечер. Петр прибыл в Таврический без свиты — лишь в сопровождении поручика Воронова и двух гигантов-преображенцев с заряженными винтовками.
Он не стал слушать приветственных речей председателя Родзянко. Выйдя на трибуну, царь оперся тяжелыми кулаками о кафедру, обвел оцепеневший зал налитыми кровью глазами и произнес речь, вошедшую в анналы стенограмм как самая короткая и страшная в истории российского парламентаризма:
— Болтать языками на манер французских адвокатов бросить. Коли через три дня комитеты Думы по снабжению, санитарии и путям сообщения не будут работать день и ночь в согласии с Генеральным штабом — всех думских витий лично велю записать рядовыми в саперные батальоны. Будете своими холеными ручками немецкую шрапнель из брустверов выковыривать. А кадетские газеты за малейший вой о саботаже закрою на… корню. Время слов кончилось.
К вечеру следующего дня лидер кадетов Павел Милюков, забыв о профессорской спеси, лично выбивал на петроградских вокзалах порожние платформы для эвакуации раненых, а председатель Военно-промышленного комитета Александр Гучков с мокрым полотенцем на лысине до рассвета выверял с генералом Маниковским поставки уральской меди. Дума работала. Работала как единый слаженный интендантский департамент, дрожа перед дубовой тростью самодержца.
Но пока стальной кулак сжимал столицу, в Царском Селе разворачивался финал семейной драмы старой династии.
Александра Федоровна была сломлена окончательно. Ночное вскрытие гробницы в Петропавловском соборе не принесло ей спасения: пустой дубовый ящик со следом старинного топора внутри выжег в душе императрицы последние остатки сопротивления. Она больше не билась в истериках. Запертая в покоях Александровского дворца под строжайшим надзором сестер милосердия и караула верных гвардейцев, бывшая владычица империи превратилась в безмолвную тень. Она целыми днями сидела в кресле у темного окна, механически перебирая четки и глядя в пустоту остекленевшими глазами.
Попытка осквернения усыпальницы Основателя стала последней каплей. Скандал не выплеснули в газеты — престиж монархии берегли свято, — но приговор вынесли беспощадный. Аликс была фактически изолирована от государственных дел, двора и собственных детей. Ей запретили выезд за пределы царскосельского парка, а дежурный лейб-медик ежедневно подписывал бюллетень о «тяжелом нервном расстройстве Ее Величества, требующем абсолютного покоя и изоляции». Гладкий эвфемизм для жесткого петровского: «Баба умом повредилась».
А на исходе мая по Петрограду поползли слухи: царский поезд уходит на юг.
Газеты открыто писали о скором высочайшем визите в Ливадию. Официальный бюллетень сообщал: государь император Петр Алексеевич, государь император Николай Александрович с наследником цесаревичем Алексеем и августейшими дочерьми отбывают в Крым для поправки драгоценного здоровья цесаревича после перенесенной тяжелой хвори.
На перроне Николаевского вокзала играл оркестр Гвардейского экипажа. Пыхтел парами роскошный темно-синий состав с золочеными двуглавыми орлами. Петр как обычно — был активен, раздавал указания. Николай, одетый в простой китель полковника, стоял у окна салон-вагона, прощаясь с генералитетом.
Рядом с отцом был преобразившийся одиннадцатилетний Алексей. Исчезла смертная восковая бледность, щеки налились здоровым детским румянцем, а синие глаза сияли неподдельным восторгом. Он стоял на собственных ногах — без костылей, без поддержки великана-боцмана Деревенько, опираясь лишь на легкую тросточку, которую сам себе выстрогал из орехового прута. На шее цесаревича под расстегнутым воротом матросской фланелевки тускло поблескивал темный медный крест петровских времен.
— Дедушка велел ноги беречь и на море больше плавать! — звонко кричал мальчик провожавшим офицерам. — А к осени я вернусь и сам в пулеметную роту пойду!
Поезд плавно тронулся, унося семью последнего императора прочь от балтийских туманов — в тишину крымских кипарисов, подальше от пороховой гари, где Николаю предстояло до конца дней оставаться лишь почетным символом ушедшей эпохи.
Вся германская агентура в столице, перехватившая новость об отъезде поезда, с облегчением докладывала в Стокгольм и Берлин: «Оба царя с принцессами и наследником убыли в Крым. Верховное руководство либо парализовано, либо активность переносится на южный фланг. Крупных операций на Балтике в ближайшие недели не предвидится».
Они не знали, что через час после того, как на Николаевском вокзале отгремел марш «Тоска по родине», из неприметного технического тупика близ станции Охта в другом направлении бесшумно выскользнул другой поезд. Никакого золота на бортах. Никаких императорских штандартов. Обыкновенный воинский литерный эшелон из шести темно-серых пульмановских вагонов и трех платформ, закрытых тяжелым брезентом, под которым угадывались очертания скорострельных зенитных пушек и штабных бронеавтомобилей «Руссо-Балт». Петр, переодетый простым солдатом с перебинтованным лицом, тихо соскочил на насыпь из последнего вагона царского поезда, когда состав медленно миновал первый поворот. За зарослями у путей его ждал черный неприметный автомобиль с шофером, который не задавал вопросов. Не прошло и получаса, как государь — уже в кителе и фуражке путейца — оказался в литерном поезде, отбывавшем в рижском направлении. И теперь…
Теперь внутри штабного вагона горели матовые электрические лампы. На дубовом столе лежала генеральная карта Рижского и Финского заливов с нанесенной от руки красной тушью надписью:
