Премьер-министр Яльмар Хаммаршельд явился во дворец к королю без доклада.
— Ваше Величество, германский посланник барон фон Люциус требует аудиенции. Он грозит, что, если поставки руды из Лулео сократятся хотя бы на четверть, Берлин сочтет это враждебным актом и введет крейсерские силы в Ботнический залив.
Густав V медленно снял пенсне, потер воспаленные глаза и посмотрел на премьера взглядом человека, за спиной которого распахнулась могила Карла XII:
— А что говорит русский поверенный?
— Русский поверенный, господин Неклюдов, передал сегодня утром личную памятную записку. Без гербов Министерства иностранных дел на Дворцовой. На обычной гербовой бумаге Морского генерального штаба за личной подписью контр-адмирала Петра Михайлова.
— И что там? — голос монарха дрогнул.
— Дословно: «Шведской короне дружбу блюсти полезно, а воровское железо неприятелю возить — на дно идти. Коли хоть единое судно с рудой пойдет пруссаку впредь сего дня — флот мой сожжет верфи в Норрчепинге и Карлскруне, как прежде жег. А нейтралитет ваш в пушечном дыму разбирать некому».
В королевском кабинете повисла мертвая, леденящая тишина. Густав V подошел к картине, изображавшей Полтавскую баталию, долго разглядывал сине-желтые мундиры бегущих каролинеров. Двести лет Швеция лечила раны той катастрофы. С 1811 года шведы выстраивали сытый, тихий, нейтральный покой, прячась от страшного восточного соседа за спинами великих держав. И вот тень вернулась. Только теперь у нее были не паруса и фальконеты, а дредноуты с тяжелыми бронебойными снарядами, сотни мин и подводные лодки, рыскавшие под килями.
— Прекратить, — тихо, но раздельно произнес король.
— Что прекратить, Ваше Величество? — опешил премьер.
— Погрузку в Лулео. Объявить навигационную опасность. Сослаться на плавающие мины неизвестного происхождения, на шторма, на поломку портовых кранов — на что угодно. Ни один шведский рудовоз не выйдет за пределы шхер до тех пор, пока эти безумцы не перегрызут друг другу глотки на Балтике. Берлину передайте: мы нейтральная страна и не намерены топить наш торговый флот ради снарядов господина Круппа. Швеция воевать с Петром во второй раз не станет.
Пока на Балтике холодный страх связывал руки нейтралам, на другом краю земного шара — в теплых, пропитанных пряностями и угольным дымом водах Тихого и Индийского океанов — разворачивалась иная партия. Невидимая, безжалостная и лишенная всяких правил.
Британская империя вдруг ощутила, как колониальная почва под ее сапогами начинает ходить ходуном.
Началось все в конце апреля в Гонконге. На британских военных верфях в бухте Коулун, где спешно чинили крейсера Китайской станции Его Величества, внезапно вспыхнул страшный ночной пожар. Горели угольные пакгаузы и склады пироксилина. Расследование Скотленд-Ярда и колониальной полиции наткнулось на стену молчания: поджигателями оказались китайские рабочие из тайного общества «Триада», руководимые фанатиками из шанхайских радикальных ячеек Сунь Ятсена. Все они погибли в огне или приняли яд при аресте.
Спустя пять дней в Сингапуре, едва оправившемся от февральского кровавого мятежа 5-го туземного легкого пехотного полка, взлетел на воздух пороховой погреб форта Каннинг. И снова — следы вели к китайским контрабандистам, доставившим в малайские джунгли ящики с динамитом неизвестного происхождения. На допросах в колониальной тюрьме те немногие схваченные заговорщики лишь плевали в лицо следователям и твердили о «смерти белым дьяволам».
Но самым тревожным было другое: в Шанхае, Кантоне и Ханькоу британские фактории, банки и чайные склады подверглись волне скоординированных, тихих ударов. Суда Гонконг-Шанхайской банковской корпорации внезапно садились на мель из-за испорченных створных знаков в устье Янцзы; склады с шелком-сырцом и опиумом выгорали дотла; в британской концессии Шанхая каждый вечер находили трупы сикхских полисменов с перерезанным горлом.
Губернатор Гонконга сэр Фрэнсис Генри Мэй слал в Лондон шифровки одну тревожнее другой. Британская разведка Secret Intelligence Service под руководством капитана Мансфилда Смит-Камминга («С») рыла землю, пытаясь нащупать дирижера этой невидимой оркестровки.
Все нити вели в туман. Деньги на подкуп тайных обществ шли через филиалы Русско-Азиатского банка и японского «Йокогама Спэши банк». Динамит и капсюли имели американскую маркировку, но закупка производилась подставными фирмами из третьих стран во Владивостоке. Исполнителями были исключительно китайцы, ненавидевшие британских колонизаторов, но слаженность операций, великолепные карты фарватеров и графики движения английских военных транспортов выдавали работу генерального штаба первоклассной державы.
В Уайтхолле были убеждены: это Токио.
Сэр Эдвард Грей вызывал японского посла Иноуэ на Даунинг-стрит и в ледяных выражениях требовал прекратить «недружественные провокации в зоне британских жизненных интересов». Но посол лишь вежливо щурил раскосые глаза, кланялся с восточной грацией и предъявлял безукоризненные документы: Императорский флот Японии строго соблюдает союзнический договор с Великобританией, конвоирует австралийские транспорты с войсками через Индийский океан и не имеет ни малейшего отношения к действиям китайских бандитов. «Возможно, господам англичанам следует мягче обращаться со своими туземными подданными?» — с тончайшим сарказмом ронял дипломат.
Доказательств не было. Мотоно Итиро в Петрограде и японский генеральный штаб вели тонкую игру. Получив от Петра гарантии ненападения на Дальнем Востоке и твердые обещания раздела тихоокеанских сфер влияния после разгрома Германии, Токио начал планомерно, чужими руками расшатывать британское владычество в Азии. Для японцев это был исторический шанс: пока белые варвары резали друг друга во Фландрии и Польше, под шумок выдавить самого заносчивого хищника — Британию — из бассейна Желтого и Южно-Китайского морей.
Лондон, впрочем, не остался в долгу. Не имея возможности ударить по Токио в лоб, британцы пустили в ход свое излюбленное оружие — заговор на чужой периферии.
В Сеуле, столице аннексированной Японией Кореи, вдруг зашевелилось задавленное колониальное подполье. Через американские и британские протестантские миссии потекли щедрые золотые фунты. Молодые корейские националисты, гимназисты и бывшие чиновники свергнутой династии Ли начали получать прокламации, оружие и инструкции. В провинциях Пхенан и Кенсан случились первые вооруженные нападения на японские жандармские посты. Британская пресса в Гонконге немедленно подняла вой о «варварских жестокостях японской военщины над несчастным корейским народом», пытаясь связать руки Токио и вынудить японское правительство отвлечь войска на подавление бунтов внутри собственной империи.
А за этой глобальной возней внимательно и хладнокровно наблюдали из Белого дома. Президент Вудро Вильсон и его советник полковник Хауз раскладывали карты торговых потоков. Соединенные Штаты пока оставались нейтральными, но американские банкиры и стальные короли Питтсбурга уже поняли: золотой дождь теперь льется не только из Лондона.
Русские заказы, которые прежнее правительство Сухомлинова размещало через британских посредников с грабительскими комиссионными, теперь шли напрямую. Новый русский представитель, присланный генералом Маниковским, платил золотом, слитками из резервов Государственного банка, не торговался о пошлинах, но требовал жесточайшего соблюдения графиков: станки, порох, прессы для орудийных стволов, автомобили «Паккард» и грузовики «Уайт» грузились на американские транспорты в Сиэтле и Сан-Франциско день и ночь, уходя караванами прямо на Владивосток. За каждый день задержки по договорам полагались такие финансовые санкции, что гораздо дешевле было переплатить перевозчикам за срочную поставку.
Мир менялся. Прежняя монополия западных столиц на судьбы человечества трещала. Из петроградской мглы поднялась воля, для которой не существовало понятий «невозможно», «международный протокол» и «непреодолимые трудности». И эта воля готовилась нанести свой главный, сокрушительный удар там, где ее ждали меньше всего.
