В зале Морского штаба повисла тишина, но это была звенящая, электрическая тишина штабной работы, когда рождается дерзкая военная операция, способная обернуться победой.
Эссен тяжело закашлялся, прижимая платок к губам, но когда отнял его — на бледном лице адмирала сияла злая, счастливая улыбка:
— Это… это смелый план, государь. Мы свяжем германский флот по рукам и ногам. Они будут вынуждены держать в Балтике треть своих линейных сил, снимая их с Северного моря против англичан.
— Вот и пусть снимут! — осклабился Петр. — Пусть англичанин тоже попотеет, не все ему на печи сидеть! А мы заставим кайзера захлебнуться балтийской водой!
— Но есть еще один козырь, государь, — негромко, но с твердым нажимом произнес Григорович. — Без него дерзкий план рискован. Морская авиация.
Петр замер на полушаге, и брови его изумленно взметнулись вверх:
— Авиация? Крылья? Те полотняные этажерки, что над Питером жужжат, аки майские жуки?
— Не просто этажерки, Ваше Величество, — подхватил Эссен, подавшись вперед над картой. — На Балтике мы уже создали передовую систему воздушной разведки. Гидроаэропланы инженера Григоровича — летающие лодки на поплавках, поднимаются прямо с морской волны. Базируются в Ревеле и на Моонзунде. А пароход «Орлица» мы переоборудовали в авиационный транспорт: плавучая база с ангаром и подъемными стрелами на пять гидропланов! С воздуха пилоты видят немецкие минные банки сквозь толщу воды, замечают вражеские дымы за тридцать верст до того, как их различит дозор, и способны не только метать пудовые бомбы на палубы, но и корректировать огонь двенадцатидюймовых башен наших дредноутов по беспроволочному телеграфу!
Петр слушал не мигая. Его пальцы до хруста впились в кромку дубового стола. В глазах царя, в чью эпоху вершиной флотской разведки был матрос на салинге грот-мачты с подзорной трубой, полыхнул первобытный, ненасытный огонь конструктора. Летающие над пучиной механические птицы, видящие за горизонт и наводящие пушки сквозь туман? Это било по воображению сильнее любых чудес Амстердама и Лондона!
— Птицы на службе Адмиралтейства?.. — выдохнул он хрипло, пробуя неслыханную весть на вкус. — Иноземные?
— Наши, государь! Завод Щетинина в Петрограде строит, а морские летчики — офицеры нашего флота.
— Все выкладки сюда! — рявкнул Петр, сотрясая воздух. — Немедля! Чертежи машин, цифирь скоростей, силу, расход горючего зелья, вес бомб и роспись личного состава! Сколько крыльев на Балтике? Тридцать? Удвоить! К лету утроить! Заводам дать железо, дерево, медь, полотно и моторы в первую очередь! Коли сии стрекозы способны наводить пушки за горизонт — мы кайзера слепым сделаем!
— Следует помнить, государь, что и у немца тоже аэропланы в наличии. Понадобится истребительная авиация для прикрытия.
— Хоть из-под земли достань, а к лету чтоб у нас эти…аэропланы были! — Петр швырнул обломок карандаша на карту, оперся на трость и обвел адмиралов тяжелым, непреклонным взглядом. — Сроку вам на разработку диспозиции — сорок восемь часов. Уголь, нефть, мины — Маниковский с петроградских заводов доставит в избытке. Но помните, господа флотоводцы: еще раз увижу, что матросы в гаванях от безделья киснут, а корабли ржой покрываются — лично погоны сорву и отправлю простыми кочегарами на угольные транспорты. Россия ждет побед на море! Ступайте!
Григорович и Эссен четко, по-флотски приложили руки к козырькам:
— Слушаемся, Ваше Величество!
Когда флотоводцы вышли, Петр остался у окна, выходившего на Неву. Там, за Адмиралтейским проспектом, рабочие верфей грузили на баржи свежеотлитые орудийные станины. Апрельское солнце наконец пробило свинцовую толщу туч, и золотой шпиль над головой царя вспыхнул ослепительным, победным огнем. Война на Балтике начиналась заново — по правилам ее первого Адмирала.
Часть III. Шахматная доска
К маю 1915 года геополитическая карта мира, казавшаяся кабинетам Лондона, Парижа и Берлина привычной шахматной партией на истощение, пошла глубокими, ветвистыми трещинами.
Великая бойня уже давно перестала быть европейской кампанией, но теперь из ее топких окопов выветривался прежний цинично-выверенный расчет. Прежде союзники по Антанте держали Россию на коротком финансовом поводке: Петрограду отводилась роль колоссального сухопутного резервуара, обязанного каждые три месяца бросать в мясорубку миллион штыков, спасая Париж и прикрывая Ла-Манш. Германия же, задыхаясь в кольце британской морской блокады, методично готовила молот в Галиции, рассчитывая сокрушить шаткий русский фронт и продиктовать сепаратный мир растерянному Николаю.
Но на востоке встал колосс, с которым европейская дипломатия никогда не имела дела в двадцатом веке.
В Риме лихорадочно дописывали секретный Лондонский пакт. Итальянское королевство, торговавшееся с обеими воюющими коалициями, словно маклер на генуэзском базаре, замерло на пороге вступления в войну. Премьер Саландра и министр иностранных дел Соннино до хрипоты спорили во дворце Консульта: Праснышский разгром германцев и упорство осады Перемышля ломали австрийскую монолитность быстрее, чем предрекали эксперты. Если русские действительно выходили на карпатские хребты не босыми оборванцами, а армией, за спиной которой вставал свирепый и беспощадный порядок, Венеция и Триест могли достаться Риму по куда более низкой цене. Впрочем, и в Риме, и в Мадриде, и в Бухаресте на посланников Российской империи теперь смотрели не с барственным сочувствием к гибнущему гиганту, а с суеверной, холодной тревогой.
Но страшнее всего эта тревога легла на берега Меларена.
В Стокгольмском королевском дворце пахло старым лаком, полированным дубом и ледяным страхом, дремавшим в генах нации почти два столетия. Густав V, монарх из дома Бернадотов, потомков наполеоновского военачальника, не спал третью ночь. Седой, сухощавый король, носивший пенсне на тонком шнурке, часами стоял у высоких окон покоев, выходивших на гавань.
Швеция блюла строгий нейтралитет. Но нейтралитет этот имел отчетливый, жирный кайзеровский привкус. Рудники Кируны и Елливаре работали на пределе: тяжелые эшелоны с первоклассной магнетитовой железной рудой нескончаемым потоком шли в порт Лулео на севере Ботнического залива и в Окселесунд на Балтике. Оттуда пузатые шведские рудовозы, охраняемые нейтральным желто-синим крестом на бортах, мерно доставляли сырье в германские порты Штеттин, Данциг и Свинемюнде. Без этой руды крупповские заводы в Руре не смогли бы отковать и половины тяжелых снарядов и броневых плит для кайзеровского Флота открытого моря.
Все шло как по маслу — до последней недели апреля.
Сначала бесследно исчез пароход «Готланд», шедший с грузом в четыре тысячи тонн обогащенного шпата в Данциг. Он просто не прибыл в порт назначения. Ни сигналов бедствия, ни обломков — лишь смоляное пятно и спасательный круг с разорванным надвое гербом, выловленный рыбаками близ острова Борнхольм.
Спустя три дня у мыса Брюстерорт раздался двойной глухой взрыв, от которого в прибрежных деревнях зазвенели стекла: рудовоз «Мальме» переломился пополам и затонул за четыре минуты. Восемнадцать шведских моряков, снятых датским траулером, в один голос твердили в портовой комендатуре Карлскруны нечто несусветное: взрыв произошел не на мине. Из-под черной балтийской волны, прямо под носом судна, на долю секунды поднялась узкая стальная труба, взрезавшая пену, за ней последовал шипящий след белого буруна — и адский удар торпеды распорол борт. Подводная лодка без флага и опознавательных знаков даже не соизволила всплыть, чтобы подобрать тонущих.
А еще через сорок восемь часов у входа в Ботнику на плавучих донных минах взлетели на воздух два шведских углевоза.
В Берлине бушевали. Морской штаб кайзера слал в Стокгольм ультимативные депеши, требуя немедленно выставить конвои шведских миноносцев для проводки рудовозов и закрыть территориальные воды для русских подводных лодок. Но шведские адмиралы лишь бледнели, глядя на секретные сводки. В Стокгольме прекрасно знали: русские минные банки образца 1915 года появились не на выходе из Ревеля или Гельсингфорса. Они легли прямо у шведских шхер, аккуратно перекрывая выходы из нейтральных фьордов. Кто-то ставил их с филигранной, наглой дерзостью — глубокой ночью, пользуясь лоцманскими картами еще времен петровских галерных десантов адмирала Апраксина.
