Но тут улыбка на лице Петра внезапно угасла.
Он медленно надел фуражку. Подошел к срезу борта. Оглядел зеркальную, свинцовую гладь Финского залива. Пустую. Мертвую. Запертую рядами собственных минных банок.
Царь медленно обернулся к Кедрову и стоявшему рядом начальнику дивизии линкоров. В круглых глазах исполина вспыхнула тяжелая, леденящая душу ярость.
— Корабли — чудо, — голос Петра прозвучал негромко, но этот сдавленный бас перекрыл шум ветра. — Пушки — страх Божий. Броня — несокрушима. А теперь сказывай, командир… Какого черта сии плавучие крепости в Маркизовой луже яйца парят?!!
Кедров побледнел:
— Государь… План обороны…
— Обороны?!! — взревел Петр, и трость его со свистом врубилась в тиковый настил. — Четыре дредноута! Миноносцы! Крейсера! И сидят по гаваням, пока кайзер по Балтике гоголем ходит?!! Кто флот запер?!! Кто велел железо в тине мариновать?!! На катер меня! В Адмиралтейство! Я этим флотоводцам кабинетным кишки на шпили намотаю!
Часть II. Буря под крышей
Зал заседаний Морского генерального штаба под знаменитой адмиралтейской иглой сотрясался так, словно по его крыше прямой наводкой била германская мортира «Большая Берта».
— Маркизова лужа! Бабий курятник! Мышеловка для дураков! — гремел голос Петра, отражаясь от полированных панелей красного дерева и портретов великих флотоводцев прошлого.
Царь не ходил — он метался по залу широкими, пружинящими шагами, сшибая на своем пути венские стулья. Морской сюртук был расстегнут, ворот рубахи разорван у горла, обнажая широкую волосатую грудь, а дубовая трость с размаху опустилась прямо на середину огромной шелковой карты Балтийского моря, разорвав ткань в районе Датских проливов.
— Я флот строил, чтоб он море держал! Чтоб вымпел русский от Риги до Копенгагена страх наводил! А вы что учинили, шельмы?!! — Петр ткнул латунным набалдашником в грудь морского министра, адмирала Ивана Константиновича Григоровича.
Шестидесятидвухлетний адмирал стоял навытяжку. Сухое, благородное лицо создателя дредноутов было бледно, но взгляд оставался твердым. Григорович за последние четыре года совершил невозможное — из пепла Цусимы возродил флот, построил линкоры и эсминцы, выбил у Государственной думы кредиты. Но перед этой первозданной яростью царя-основателя даже его многоопытная выдержка треснула по всем швам.
Рядом, держась за край стола, стоял командующий флотом Балтийского моря вице-адмирал Николай Оттович фон Эссен. Легендарный адмирал, гроза японцев под Порт-Артуром, был тяжело болен — тяжелая пневмония сжигала его изнутри, он глухо, надсадно кашлял в платок, но в серых колючих глазах старого балтийского волка горел тот же злой огонь, что и у Петра.
— Отвечай, Григорович! — навис над министром исполин. — Четыре новых линкора! Десять крейсеров! Десятки миноносцев! И вся сия армада стоит за минными банками у Кронштадта и Свеаборга⁈ Чего ждете⁈ Пока германец сам придет и вас у пирсов сожжет?!!
— Государь! — хрипло, пересиливая кашель, шагнул вперед Эссен. Голос командующего звучал сипло, но внятно: — Не министра вина. Мой приказ. И директива Ставки великого князя Николая Николаевича.
Петр резко обернулся к Эссену. Лицо царя перекосило судорогой:
— Твой приказ, немец?
— Русский адмирал, Ваше Величество, — жестко, без тени страха отчеканил Эссен, глядя прямо в налитые кровью глаза царя. — И присягу принимал на верность России, а не кайзеру. Вы изволите гневаться, государь, не зная диспозиции. У Вильгельма во Флоте открытого моря — двадцать два дредноута и линейных крейсера. У нас на Балтике — четыре. И те без обученных экипажей, только со стапелей. Выведи я их в открытое море — германская эскадра адмирала Поля утопит нас за два часа одним перевесом бортового залпа!
— И что с того⁈ — рявкнул Петр. — Под Гангутом у Эреншельда тоже пушек было втрое супротив моих галер! На колени встать⁈ Сдаться?!!
— Не сдаться, государь, — тихо, но веско произнес Григорович, положив ладонь на край карты. — Сохранить флот для обороны столицы. Центральная минно-артиллерийская позиция закрывает устье Финского залива. Десять тысяч мин заграждения между Наргеном и Порккала-Уддом. Батареи двенадцатидюймовых орудий на островах. Если германский флот пойдет на Петроград — он сгорит на этих минах. Мы держим оборону!
— Оборона — смерть для моряка! — отрезал Петр, но тон его внезапно изменился. Слепая ярость уступила место холодному, расчетливому уму инженера. Царь тяжело оперся на стол обеими ладонями, наклонился над картой. — Стой… Говоришь, десять тысяч мин? Тех самых адских машин, что под водой взрываются от удара о борт?
— Так точно, Ваше Величество, — оживился Эссен, видя, что государь слушает. — Наше изобретение. Русская минная школа — лучшая в мире. В августе четырнадцатого мы за одну ночь выставили заграждения, и германский флот не посмел сунуться в залив. Их крейсер «Магдебург» выскочил на камни у острова Оденсхольм именно из-за наших заграждений.
При слове «Магдебург» брови Петра поползли вверх:
— Тот самый, с коего сигнальную книгу сняли?
— Так точно, государь. Мы читаем германские военно-морские шифры в реальном времени.
Петр замер. Его пальцы медленно забарабанили по столу. Взгляд царя скользнул от Финского залива к Ботническому, затем к портам Данцига, Мемеля, Пиллау и дальше — к шведским берегам. В мозгу реформатора, переваривавшего реалии индустриальной войны с пугающей быстротой, складывалась дерзкая, асимметричная конструкция.
— Значит так, флотоводцы, — заговорил царь, и голос его стал низким, вкрадчивым, опасным. — Вы боитесь их главных сил? Боитесь разбить свои дорогие игрушки о крупповскую броню? Добро. Лобовой баталии стенка на стенку я от вас не требую. Пока не требую. Но терпеть, чтоб Балтика была немецким озером — не стану!
Он выпрямился, ткнув пальцем в карту у восточного побережья Германии:
— Коли у нас мины лучшие в мире — почему мы ставим их у своего порога, как трусливые бабы? Почему эти адские горшки не стоят под носом у самого немца?!!
Эссен и Григорович переглянулись. В глазах больного командующего вспыхнула искра безумного азарта.
— Ваше Величество… Мы ставили активные заграждения зимой. Миноносцы типа «Новик» выходили к Данцигской бухте…
— «Выходили»? — усмехнулся Петр. — Мало выходили! Слушать мой указ о кампании сего года!
Царь пододвинул к себе чертежный карандаш, с силой очертил жирную черную линию вдоль прусского берега:
— Первое. Вся минная война переносится к портам кайзера! Каждую ночь наши быстрые корабли — «Новики» твои и крейсера — должны сыпать мины под Мемелем, Пиллау, Данцигом и в Померанской бухте! Запереть их броненосцы в их собственных гаванях! Пусть каждый выход в море стоит Вильгельму вырванного днища!
Второй удар карандаша пришелся на морские пути между Швецией и Германией:
— Второе. Железо! Мне профессор Лихачев и доклады Ставки все уши прожужжали: германские заводы Круппа живут шведской рудой! Пароходы идут из Лулео вдоль берегов Балтики круглые сутки! Пресечь! Все подводные лодки — сколько их у нас есть на Балтике?
— Шесть боеготовых, государь. И четыре малых британских субмарины типа «Е», прорвавшихся через Зунд, — доложил Григорович.
— Все подводные лодки бросить на коммуникации! Топить транспорты с рудой без пощады! Нет руды у Круппа — нет снарядов у Гинденбурга! Заставить шведа дрожать за каждый свой пароход!
Карандаш Петра с сухим треском переломился, оставив жирную вмятину на Рижском заливе:
— Третье. Армия генерала Брусилова и Северо-Западный фронт к лету начнут движение в Курляндии. Немчин попытается прорваться к Риге с моря, войти в Рижский залив через Ирбенский пролив. Вот там… — Петр поднял на адмиралов горящие, хищные глаза, — вот там ваши дредноуты и скажут свое слово! Запереть Ирбены минными банками! Поставить в проливе старые броненосцы — «Славу» и «Цесаревича»! А четыре новых линкора держать на Моонзунде в засаде! Выманить германские линейные силы на мелководье, под удар береговых батарей и торпедных аппаратов — и врезать всеми стволами!
