Он сделал шаг вперед, обведя застывших товарищей тяжелым, давящим взглядом:

— Но и вы… вы, господа маловеры, побежавшие целовать подол царского сюртука при первых же сытых подачках… вы ничем не лучше! Вы испугались трудностей! Вы растаяли перед фигурой сильного монарха! Вы готовы простить самодержавию все вековые грехи за дешевый хлеб и пару казенных комитетов!

Ленин подошел к двери, ведущей на узкую темную лестницу, и взялся за ручку:

— Я не стану спасать старую Россию. Потому что старая Россия — это тюрьма народов, которую история обрекла на слом! Но я не отдам рабочее дело ни балаганщику Троцкому, ни воскресшему плотнику с дубинкой! Если партия дрогнет — я пойду один. Но я заставлю историю подчиниться законам революции!

Дверь с сухим стуком захлопнулась за его спиной. Шаги Ульянова быстро застучали вниз по деревянным ступеням, уходя в промозглую цюрихскую тьму.

В мансарде осталась лишь мертвая тишина, чад керосина и разбросанные по столу страницы партийных донесений. Радек наконец чиркнул спичкой, раскурил остывшую трубку и, глядя в темноту за окном, тихо, едва слышно произнес:

— Он не отступит. Но колесо уже катится не по его колее. А спасать старую Россию не собирается и Петр — об этом Ильич почему-то не подумал.

Глава 9

Глава 9

Часть I. Железо Балтики

Апрельский Кронштадт встречал государя не парадным весенним блеском, а колючим, секущим лицо норд-остом и запахом колотого льда. В Средней гавани, тяжело кренясь на волне от прошедших буксиров, стояли они.

Четыре циклопических стальных утеса. Дредноуты типа «Севастополь» — первенцы возрожденного флота, сошедшие с балтийских стапелей всего несколько месяцев назад.

Петр, разумеется, приглядывался к ним с набережных Васильевского острова и из окон Адмиралтейства еще зимой: в подзорную трубу видел длинные серые корпуса, увенчанные решетчатыми мачтами и спаренными толстыми трубами. Но то был взгляд со стороны, птичий, плоский.

Настоящий удар настиг его на трапе флагманского линкора «Гангут».

Едва сапог Петра ступил на палубу, набранную из тикового дерева, царь замер. Глаза его расширились, зрачки жадно, с первобытной ненасытностью задвигались по стальным плоскостям.

Не было мачт и паутины снастей. Не было парусов, канатов, смоляного духа пеньки и скрипа дубовых шпангоутов, к которым он привык. Перед ним вздымалась чудовищная бронированная крепость протяженностью в сто восемьдесят метров. Башни главного калибра — четыре приземистых трехорудийных броневых купола, из амбразур которых хищно смотрели в пасмурный горизонт двенадцатидюймовые стволы длиной в пятьдесят калибров.

Петр подошел к носовой башне, снял перчатку грубой кожи и прижал ладонь к броневой плите. Металл был ледяным, тугим, прокатанным на Ижорском заводе под прессом в десять тысяч тонн.

— Сколь?.. — хрипло вырвалось из его горла. Лицо царя потемнело от потрясения. — Сколь толщины в боку?

Командир линкора, капитан 1-го ранга Кедров, стоявший на полшага позади, вытянулся в струну:

— Главный броневой пояс — двести двадцать пять миллиметров цементированной стали, Ваше Величество. Башни во лбу — триста пять миллиметров.

Петр постучал по стали дубовой тростью. Звук был не звонким — глухим, непоколебимым, словно ударили в материковый гранит.

Затем он поднял голову к орудийным жерлам:

— Вес бомбы?

— Снаряд образца одиннадцатого года, государь. Двенадцать пудов чистого веса. Скорострельность — до двух выстрелов в минуту на ствол. Дальность боя — сто тридцать кабельтовых, свыше двадцати четырех верст.

Великан задохнулся. Двадцать четыре версты! Двенадцатипудовым снарядом!

Вся его старая «Полтава», на которой он некогда держал флаг шаутбенахта, давала бортовой залп чугунными ядрами на версту, и то при большой удаче. Боевая стрельба и вовсе шла чуть ли не на пистолетных дистанциях. А здесь… здесь один корабль за пять минут мог испепелить весь флот Карла XII!

Шок на круглом лице царя внезапно, словно весеннее солнце сквозь тучи, сменился яростным, мальчишеским, безудержным восторгом. Щека его дернулась тиком, смоляные усы взъерошились, и Петр захохотал — раскатисто, дико, хлопая Кедрова по плечу так, что бравый каперанг едва не осел на палубу:

— Добре! Ай да корабелы! Без паруса идет?

— Паровые турбины системы Парсонса, Ваше Императорское Величество. Двадцать пять узлов полного хода. В котлах — уголь и нефть.

— В нутро веди! — рявкнул царь. — В кочегарку! К турбинам! Живо!

Пока Петр с горящими глазами исчезал в люках машинного отделения, щупая пальцами манометры и обжигаясь о паропроводы, на шкафуте происходило то, о чем британская разведка и ее щедрые эмиссары не могли и помыслить.

Матрос 2-й статьи Степан Карнаухов стоял во второй шеренге комендорской роты.

В правом кармане его форменных суконных брюк лежал тяжелый, вороненый семизарядный «браунинг» с отжатым предохранителем, а в часовом кармашке френча — две стеклянные облатки с чистейшим немецким гидрохлоридом кокаина.

Степана вербовали грамотно. Некто господин Рейли, ловкий франт с тонкими усиками, поивший его неделю назад в кронштадтском кабаке «Лондон», платил золотыми десятками и говорил складные, жгучие речи: «Смотри, Степка. Выйдет этот старый палач перед толпой матросов, начнется давка, станут руки ему целовать да шапки кидать — тут ты из толпы и влепи маслину прямо в висок. Скажи: за волю, за анархию, за то, чтоб на убой вас на мины не гнали. А потом — лодка в тупике, паспорт на шведскую фамилию и десять тысяч рублей золотом в Стокгольме».

Карнаухов согласился. И зелье — так называемый «балтийский чай», порошок, разведенный на чистом спирту, — уже припас, чтобы руки не дрожали перед выстрелом.

Но господин Рейли не знал русского матроса.

Вчера в сумерках, когда по кубрикам пронеслась весть: «Сам едет! Основатель Кронштадта и флота живой на „Гангут“ ступит!», в полутемном трюме линкора произошел короткий и ясный разговор. Старые боцманы из сверхсрочников, георгиевские кавалеры, лично вынули из сундуков парадные фланелевки, шелковые рубашки и все награды.

— Порошок и кабацкую дурь брось, сволочь, — сказал Степану унтер-офицер Коновалов, прижав его пудовым кулаком к рундуку. — Сегодня предстанем перед тем, кто Балтику у шведа зубами вырвал. Коли хоть один пес строй сломает али на морозную толпу сподобится — сам лично за борт спущу. Офицерам показать, что мы флот государев, а не шваль портовая!

И никакой давки не было.

Сейчас вдоль правого и левого бортов, от юта до бака, ровными струнами застыли восемьсот человек команды. По росту. Грудь колесом, подбородки вскинуты, бескозырки набекрень, ленты трепещут на балтийском ветру. По ранжиру, как требовал петровский Морской устав двухсотлетней давности.

Степан стоял в строю, чувствуя, как липкий, позорный пот течет под тельняшкой.

План англичанина рассыпался в прах. Стрелять из шеренги? В упор? Но вокруг стояли плечом к плечу товарищи, готовые разорвать любого святотатца на части голыми руками.

А через сорок минут с трапа вылез сам Петр. Шинель распахнута, лоб и круглая щека перемазаны черным машинным мазутом — он лично лазил в турбинное отделение и совал нос в механизмы. В руке — неизменная дубовая трость, на губах — оскал восторга.

Исполин вышел на середину палубы, остановился перед застывшим строем. Смерил шеренги тяжелым, хозяйским оком.

Боцманские дудки залились серебряной, пронзительной трелью:

— Смир-р-рно-о!

Петр сорвал фуражку, подставив встрепанные волосы ледяному балтийскому ветру:

— Здорово, орлы! Здорово, гангутцы!

И восемьсот глоток ответили таким сокрушительным, яростным ревом, от которого с мачт шарахнулись чайки:

— Здра-а-авия жела-а-аем, Ва-а-аше Императорское Величество-о-о! Ур-р-р-а-а-а-а-а!

Степан Карнаухов кричал вместе со всеми. Он орал во всю мощь своих легких, чувствуя, как по щекам текут горячие, злые слезы раскаяния. Пальцы в кармане брюк судорожно разжались; «браунинг» скользнул глубже, став вдруг чужим, грязным, бессмысленным куском железа. Выстрелить в этого великана? В того, кто в мазуте, кто сам моряк и на абордажи ходил? Да легче было пустить пулю себе в висок. Покушение сорвалось, не начавшись, смытое волной искреннего, первобытного матросского восторга.