На продавленном диване, поджав ноги, сидел Карл Радек. В зубах его дымила кривая вишневая трубка; в стеклах круглых очков плескалась насмешливая, но непривычно тревожная ирония.

Чуть поодаль, прислонившись спиной к холодной кафельной печи, стоял Абрам Беленький — один из старейших большевиков цюрихской эмигрантской группы. Лицо Беленького было землисто-серым. У стола, бледная, с воспаленными глазами, неподвижно замерла Надежда Константиновна Крупская, машинально перебирая концы шерстяной шали.

— Владимир Ильич, умерьте тон, — глухо, с тяжелым вызовом произнес Беленький, скрестив руки на груди. — Вы кричите здесь, в Швейцарии, за сотни верст от России. А Шляпников сидит на Выборгской стороне. Под дулами царских пулеметов.

Ленин резко развернулся на каблуках. Глаза его впились в Беленького, сузившись до микроскопических щелок:

— Что-о-о⁈ Вы смеете защищать этого ренегата, Абрам? Вы читали, что он пишет? Вы читали этот позорный, лакейский пасквиль? «Мы заключили временное соглашение во имя обороны Отечества»! Соглашение с кем⁈ С вешателем! С палачом! С ожившим трупом феодального самодержавия! Рабочие дружины большевиков берут под охрану казенные военные заводы! Социал-демократы следят за тем, чтобы трехдюймовые снаряды отгружались на фронт без опоздания! Это что, марксизм⁈ Это социал-шовинизм, доведенный до абсолютного маразма! Это плевок в лицо Интернационалу!

— А вы хотели бы, чтобы Шляпников поднял эти заводы на воздух? — внезапно сорвался Беленький, шагнув от печи к столу. Голос его дрожал от копившейся неделями ярости. — Чтобы путиловцы бросили мартены, открыли фронт, и немецкие каратели перевешали весь петроградский пролетариат на фонарях Невского проспекта⁈ Вы этого хотите, Владимир Ильич⁈

В комнате повисла тяжелая, гулкая пауза. Радек медленно вынул трубку изо рта и выпустил тонкую струю сизого дыма к потолку:

— Абрам прав, Ильич. Хватит истерик. Давайте смотреть правде в глаза, как нас учил Маркс. Ситуация в России в корне изменилась.

Ленин замер, шумно втягивая воздух сквозь зубы. Руки его, заложенные за жилетные проймы, мелко подрагивали.

— Изменилась? — прошипел он с непередаваемым сарказмом. — И в чем же, позвольте полюбопытствовать, товарищ Радек? В том, что буржуазия вывела на авансцену двухметрового держиморду, а наши так называемые «революционеры» разинули рты и поползли на брюхе перед помазанником божьим⁈

— В том, Владимир Ильич, что этот «держиморда» за две недели сделал для русского рабочего больше, чем Государственная дума за десять лет! — отрезал Радек, и насмешливость окончательно слетела с его сухого, язвительного лица. — Вы сидите здесь и пишете про классовую борьбу. А Петр лично повесил шестерых миллионеров на воротах их складов! Лично! Без суда присяжных и буржуазных адвокатов! Хлеб в Петрограде продается по твердой цене, и рабочие семьи впервые за полгода накормлены досыта! Вы читали донесение о заводских комитетах?

Радек ткнул пальцем в сторону стола:

— Он узаконил рабочий контроль! Рабочие бракуют продукцию, блокируя потуги директоров отправить негодное! Он ввел десятичасовой рабочий день с казенной доплатой, а после победы гарантировал восьмичасовой. Землю крестьянам пообещал передать к осени — без всякого выкупа, из удельных и казенных фондов. И мужик ему верит! Потому что видит: царские родственники сидят под замком, бездарные генералы копают траншеи, а снаряды и патроны идут на передовую эшелонами!

— Это фасад! — Ленин яростно стукнул кулаком по столу. — Демагогия! Попытка законсервировать гнилую романовскую империю ценой мелких подачек! Вы что, не понимаете элементарной азбуки диалектического материализма⁈ Монархия не может переродиться в народное государство! Петр использует рабочий класс как пушечное мясо, чтобы разгромить кайзера и утвердить великодержавный русский империализм от Варшавы до Царьграда и Камчатки! А потом… потом он раздавит партию сапогом и загонит рабочих обратно в ярмо!

— А вы уверены, что раздавит? — раздался из угла тихий, надтреснутый голос.

Все обернулись. За маленьким столиком у переборки сидел Григорий Зиновьев. Его круглое, одутловатое лицо было серым от бессонницы, губы дергались.

— О чем ты, Григорий? — Ленин нахмурился, впиваясь в соратника подозрительным взглядом.

— О том, Ильич, что партия раскалывается, — с тоской произнес Зиновьев, комкая в кулаке носовой платок. — Пока мы здесь спорим, из Москвы, из Иваново, из Гельсингфорса идут одни и те же вести. Заводские комитеты отказываются распространять наши пораженческие листовки. Матросы в Кронштадте называют наши прокламации «немецкой стряпней». Люди видят, что армия наступает. Они гордятся победой под Праснышем! Если мы сейчас открыто объявим Шляпникова предателем и призовем рабочих к саботажу — от нас отвернутся все. Большевики превратятся в маргинальную кучку заграничных сектантов, оторванных от живой рабочей массы!

— Значит, останемся кучкой! — отчеканил Ленин, и в глазах его сверкнула фанатичная, беспощадная сталь. — Но мы останемся на принципиальных позициях марксизма! Мы не пойдем на поводу у мещанской волны шовинизма! Я напишу статью… Я камня на камне не оставлю от шляпниковщины! Я заклеймлю этот гнусный оппортунистический союз пролетариата с коронованным мясником!

— Да наплевать рабочему на ваши статьи, Владимир Ильич! — взорвался Беленький, теряя всякое самообладание. Старый большевик шагнул вплотную к Ленину, нависая над ним, и его лицо перекосилось от бешенства: — Пролетариату в окопах плевать на Женевские резолюции! Солдат хочет жить! Солдат хочет знать, что у него за спиной есть патроны и хлеб для семьи! А вы требуете, чтобы он стрелял в спину своим братьям ради абстрактной мировой революции!

Беленький сорвал с носа пенсне и с размаху швырнул его на стол, прямо поверх исписанных чернилами ленинских тетрадей:

— Вы ослепли от собственной догмы! Вы и Троцкий в Париже строчите манифесты один ядовитее другого! Лев Давидович грезит всемирным пожаром, в котором Россия — лишь охапка хвороста! А вы готовы утопить страну в крови гражданской бойни, лишь бы подтвердилась ваша брошюра о крахе империализма!

Беленький задохнулся, вперив в лицо вождя горящий, беспощадный взгляд, и выкрикнул то, что неделями тлело в душах притихших эмигрантов:

— Вам с Троцким что важнее — спасти Россию или властвовать над ней?!!

Слова эти ударили под низкие своды мансарды со страшной, оглушительной силой.

В комнате сделалось абсолютно тихо. Было слышно только, как за окном о подоконник бьются тяжелые капли дождя да со свистом втягивает воздух Крупская, прижавшая ладонь к побелевшим губам. Зиновьев втянул голову в плечи, боясь поднять глаза. Радек замер с незажженной спичкой в пальцах.

Ленин не закричал. Он даже не вздрогнул. Но лицо его мгновенно изменилось. Вся ярость, вся бешеная экспрессия уличного трибуна в секунду выморозилась, уступив место мертвенному, ледяному спокойствию. Кожа на скулах натянулась, черты лица заострились, превратившись в маску.

Он медленно, раздельно, глядя Беленькому прямо в зрачки, произнес:

— Вы сказали это, Абрам. Вы переступили черту.

Ленин повернулся к столу, аккуратно сложил папиросные листки Шляпникова ровной стопкой и придавил их медным пресс-папье. Руки его не дрожали.

— С Троцким… — негромко, страшно процедил он себе под нос. Губы его скривились в гримасе брезгливого, леденящего отвращения. — Вы смешали меня с этой балаболкой? С этой опереточной примадонной, с этим политическим флюгером, который меняет платформы каждые полгода? Троцкий…

Ленин поднял голову, и в глубине его зрачков блеснул беспощадный огонь абсолютного одиночества:

— Мне с Троцким не по пути. И никогда не было по пути. Троцкий жаждет личной позы на руинах мира. Ему нужна сцена, аплодисменты парижских салонов и место трибуна в лучах юпитеров! Он космополит, которому плевать на завод, плевать на мужика и плевать на живую ткань истории! Он готов спалить все дотла ради красивой фразы о «перманентной революции»!