Он повернулся к выходу, подхватил с тумбочки суконную фуражку и натянул ее на голову, чуть сдвинув набок:

— Чай ваш, к слову, дрянь. Сор сплошной. Завтра велю прислать вам мешок кяхтинского байхового и сахару голову. Чтобы мозги лучше варили.

Царь толкнул входную дверь плечом и шагнул в темную прихожую. За ним, не попадая руками в рукава пальто, торопливо посеменил профессор Лихачев.

Через мгновение на лестничной клетке загремели тяжелые, отдающиеся по всей высоте чугунных перил шаги. Входная парадная дверь внизу глухо ухнула, сотрясая стены доходного дома, и за окном донесся мерный стук копыт кавалерийского конвоя, уходившего в сторону Каменноостровского проспекта.

В столовой никто не шевелился еще добрых пять минут.

Надежда Валуева медленно разжала руку с перламутровым браунингом. Рука дрожала мелкой, непрекращающейся дрожью. Оружие с сухим щелчком выпало на пол прямо в лужу остывшего чая.

— Господи… — шепнула Софья Штейн, глядя на пустой венский стул, на спинке которого еще осталась глубокая вмятина от царского кулака. — Кто же это?..

Александр Шляпников медленно провел огрубевшей ладонью по лицу, стирая холодную испарину со лба. Взгляд слесаря, минуту назад растерянный и мрачный, вдруг стал предельно собранным и жестким:

— Кто… Хозяин вернулся. Вот кто. Собирайте бумаги, товарищи. Нам до утра надо переписать все воззвания к выборгским рабочим. Никаких забастовок. Завтра каждый цех должен стоять у станков.

Ковалевский, все еще бледный как полотно, поднял трясущуюся руку:

— Но… Александр… А как же директива Ленина? Как же мировая революция?!!

Шляпников подошел к окну, осторожно отогнул край тяжелого фланелевого одеяла и посмотрел вниз, на темную улицу, где сквозь сырой балтийский туман уже зажигались первые редкие огни петроградских фонарей:

— Забудь про Берн, профессор. Революция уже началась. Только пошла она не по книжкам, а по живому мясу. И если мы не успеем за этим великаном — он нас просто перешагнет и не заметит. За работу.

Интерлюдия. 1915 год

Дождь за двойными рамами на Мойке сменился колючим градом. Он мерно и глухо барабанил по толстым стеклам, заглушая отдаленный свист заводских и паровозных гудков с Выборгской стороны.

В гостиной по-прежнему не зажигали электричества. Двое сидели в полумраке; багровые блики догорающего в камине казенного торфа выхватывали то тонкое запястье с золотым браслетом-хронометром, то кончик зажженной сигары.

— Вы видели перехваты? — спросил тот, что сидел ближе к окну. Его сухой, безупречный английский язык звучал негромко, но в нем звенело жесткое раздражение человека, чьи идеальные шахматные комбинации внезапно начали сминать чугунной кочергой.

— Видел, — отозвался второй, неторопливо покручивая в ладонях тяжелый хрустальный бокал с шотландским виски. — Кабельная линия «Петроград — Токио». Семь длинных депеш за последние трое суток. Но толку от этих перехватов? Шифр не поддается дешифровке нашими специалистами.

— Совсем?

— Абсолютно. Это не стандартный дипломатический код Министерства иностранных дел и даже не секретная армейская сетка Ставки. Это архаичная книжная цифирь петровского времени, переложенная на матрицу голландского навигационного устава с добавлением математических таблиц Магницкого. Наши криптографы ломают о нее зубы. И что самое скверное — Николая к этой переписке даже близко не подпускают. Послания диктует лично «контр-адмирал», а принимает барон Мотоно через собственного доверенного шифровальщика.

— А агентура? — первый подался вперед, и полоса полутьмы обнажила его холеный, ледяной профиль. — В Зимнем дворце всегда было достаточно людей, готовых за умеренное вознаграждение переписать даже черновики государева дневника.

— Забудьте, мой дорогой, — второй издал короткий, безрадостный смешок. — Тех людей больше нет. Придворная камарилья отстранена от дел, флигель-адъютанты высланы в действующую армию, а коридоры третьего этажа контролирует сводная рота семеновцев под командованием поручика Воронова. Туда не проскользнет даже мышь. В окружении этого… пришельца у нас нет ни одного осведомителя. Ноль. Зато сам он развил в столице бурную деятельность.

— Вы про его ночные вояжи?

— Именно. Он не просто заигрывает с чернью, а перехватывает управление подпольными социал-демократическими ячейками! Он встретился со Шляпниковым, вышел на большевистский комитет и за сутки сломал им всю пораженческую повестку. Представьте себе: рабочие дружины вместо забастовок берут под охрану эшелоны с боеприпасами! Университетские профессора сидят в Главном артиллерийском управлении и сутками считают баллистические таблицы! К осени он собирается созвать обновленную Государственную думу — и, если он даст рабочим обещанные комитеты и проведет в парламент верных ему армейских офицеров и фабричных старост, мы получим не либеральный фасад, а монолитную, абсолютно послушную его воле военную диктатуру.

— А на фронте?

— На фронте русская армия наступает, — глухо уронил человек с сигарой. — Да, не так споро, как ему хотелось бы. Снарядный голод еще чувствуется, лошадей не хватает, дивизии вымотаны. Но Гинденбург откатился из Польши, а падение Перемышля — вопрос считаных дней. Если этот плотник доживет до осени и вдобавок развернет свою деятельность на Тихом океане… Нам придется потесниться, сэр. Россия Петра станет делить сферы влияния с японцами и американцами напрямую, выбрасывая британские фактории и концессии из Азии вон. Без оглядки на Лондон. Для Британской империи это абсолютно недопустимо.

Первый собеседник затушил сигару в медной пепельнице. Стекла его очков зловеще сверкнули в багровом полумраке камина.

— Он не должен дожить до осени. Слишком высоки ставки. Вы уже связались с нужными людьми?

— Разумеется. В Петрограде сейчас находится наш… общий знакомый. Зигмунд Розенблюм. Или, как он теперь предпочитает представляться в здешних великосветских салонах, Сидней Рейли.

— Рейли? — первый чуть приподнял бровь. — Авантюрист. Картежник.

— Но при этом гений вербовки с колоссальными связями на самом темном дне русского общества. От одесских контрабандистов и петербургских налетчиков до матросских кружков в Кронштадте. Если кто и способен подобраться к нашему монарху — только он. Петр в начале апреля собирается лично инспектировать Балтийский флот. А балтийские матросики — публика нервная, анархиствующая. Им только подкинь правильных денег да кокаина с чистым спиртом… «Балтийский чай», как они это называют. Накачать команду гремучей смесью, устроить суматоху на трапе — и достаточно будет одной меткой пули. Всего одной свинцовой пули полудюймового калибра прямо в его упрямый лоб.

— Действуйте, — сухо бросил человек у окна, поднимаясь с кресла. — И проследите, чтобы у исполнителей не осталось никаких связей с нашим посольством. Этот инфернальный пришелец должен вернуться в свою могилу до того, как русский дредноут войдет в Босфор.

Часть IV. Верный большевик

В узкой мансарде дома номер четырнадцать по улице Шпигельгассе в Цюрихе стоял такой плотный, едкий чад дешевого швейцарского табака, что единственная керосиновая лампа казалась размытым желтым пятном в тумане. За занавешенным окном шумел мелкий, промозглый альпийский дождь, стекавший по черепичным скатам крыш Старого города.

Владимир Ильич Ульянов не просто ходил по комнате — он метался по крошечному пятачку между железной койкой и заваленным рукописями столом, точно загнанный в угол зверь.

Его пальцы судорожно сжимали листы тонкой папиросной бумаги, испещренные мелким, убористым почерком: расшифрованный отчет Русского бюро ЦК, доставленный курьером через Стокгольм всего два часа назад. Лицо Ленина перекосилось, скулы побелели, а монгольские, раскосые глаза полыхали ядовитым, клокочущим бешенством.

— Предательство! Оппортунизм самой гнусной, самой мелкобуржуазной пробы! — выкрикивал он в пространство комнаты, картавя сильнее обычного и хлеща пачкой листков по ладони. — Шляпников спятил! Шляпникова под суд партийного трибунала! Снять со всех постов! Немедленно исключить из рядов партии за прямую измену рабочему классу!