— Шляпников, да скажи же хоть слово! — сорвался Ковалевский, оборачиваясь к большевистскому вожаку. — Ты виделся с ним! Ты жал ему руку на Васильевском! Русское бюро ЦК парализовано! Нам приходят директивы от Ленина — взрывать оборонные предприятия, вести пораженческую пропаганду… А ты требуешь прекратить стачки! Ты заставляешь наши боевые дружины следить за графиком отгрузки трехдюймовых гранат! Ты предал партию?!!

Шляпников медленно поднял тяжелый, налитый свинцом взгляд. Челюсти слесаря сжались так, что на скулах заходили желваки:

— Замолчи, профессор. Предал… Легко тебе языком трепать за чаем. А ты слышал, что раненые говорили — как под Лодзью батальоны голыми руками проволоку рвали, потому что снарядов не подвезли? Я слышал. И рабочие с Выборгской слышали. Если мы сейчас сорвем поставки — фронт рухнет. И в Петроград войдет не мифическая «германская революция», а кайзеровские карательные полки. Они с нашими Советами церемониться не станут. Повесят и тебя, и меня. А этот… Романов или Михайлов, как он себя в Голландии звал… он дело предлагает.

Внезапно в прихожей раздался сухой, условленный стук в дверь: три коротких удара, пауза, два тяжелых.

В комнате мгновенно сделалось тихо. Доктор Страхов побелел, рука Валуевой судорожно скользнула в карман муфты, нащупывая перламутровый дамский «браунинг».

— Это Лихачев, — вполголоса бросил Шляпников, поднимаясь со стула. — Сидеть смирно.

Он вышел в темный коридор. Щелкнул английский замок, послышался приглушенный шепот профессора механики, а затем…

Затем пол под ногами присутствующих мелко, но отчетливо вздрогнул.

Тяжелые шаги в прихожей не оставляли сомнений. Так ступал лишь один человек в полуторамиллионном городе.

Дверь из коридора распахнулась настежь. Профессор Лихачев, всклокоченный, бледный, робко вжался в косяк, пропуская гостя.

— «Металл плавят в огне, а человека — в труде», — прогремел над притихшей столовой низкий, вибрирующий бас, произнесший конспиративный пароль с такой раскатистой иронией, будто это была корабельная команда. — Верно ли сказываю, господа вольнодумцы?

В дверном проеме стоял Петр.

Ему пришлось сильно пригнуть голову, чтобы не снести фуражкой лепной карниз. На исполине было простое темное пальто армейского сукна с поднятым воротником, распахнутое на груди, из-под которого виднелся офицерский флотский китель без погон. В правой руке царь сжимал неизменную дубовую трость с латунным набалдашником. Лицо его после морозного балтийского сквозняка горело почти здоровым румянцем, а смоляные усы топорщились щеткой над тонко сжатыми губами.

Эффект от его появления был чудовищным.

Гимназическая учительница Софья Штейн тихо ахнула и осела на диван в полуобморочном состоянии. Доцент Ковалевский вскочил, опрокинув локтем стакан с чаем; мутная жидкость потекла по рукописным листам ленинских брошюр, но никто этого даже не заметил. Доктор Страхов застыл у печи с прижатыми к швам руками, точно гимназист перед инспектором. Валуева нервно сжимала, пряча под шалью, рукоять дамского револьвера с перламутровыми накладками, выхваченного из кармана при первых же признаках угрозы.

Петр шагнул в комнату. Пространство столовой мгновенно сжалось, потолок словно опустился на плечи присутствующих.

Царь снял фуражку, бросил ее на тумбочку у входа и окинул застывших интеллигентов тяжелым, насмешливым взором круглых черных глаз:

— Чего вскочили, господа хорошие? Чай пили? Ну, наливайте и мне кружку. С мороза кишки застыли.

Он подошел к столу, сгреб деревянный венский стул своей пятерней, развернул его спинкой вперед и тяжело, с кряхтением опустился на сиденье, опершись подбородком на сложенные на спинке кулаки. Казалось, двухметровое тело заполнило собой половину комнаты. Ему налили подостывший чай: Петр ухватил жестяную кружку и отхлебнув, поморщился.

— Ну? — царь прищурился, глядя на помертвевшего Ковалевского. — Чего застыл, яко соляной столп? Садись. Ты, стало быть, политэкономию студиозусам читаешь? Про прибавочную стоимость да классовую рознь байки травишь?

Ковалевский судорожно сглотнул, пальцы его задрожали:

— Ваше… Ваше Императорское… Я излагаю научную теорию Маркса…

— Теорию? — усмехнулся Петр, и в уголках его рта заиграла опасная, острая складка. — Теория твоя в книжках гладка, да на поверку в навоз летит, коли железа нет. Я твои брошюрки читал, не сомневайся. Мне Воронов исправно подпольную стряпню таскает. Лихо пишете, шельмы. «Долой войну», «Братание на фронте», «Штык в землю»…

Лицо царя мгновенно потемнело. Он резко подался вперед, и его кулак с глухим стуком опустился на край стола, опрокинув кружку. Чай растекся по столешнице и полился на пол.

— Вы кому сии речи поете, дурьи ваши бошки?!! Мужику темному? Солдату в окопе, у которого от немецкой шрапнели в глазах рябит? Вы хотите, чтоб он винтовку бросил и домой побежал помещичью усадьбу жечь, пока пруссак Варшаву и Ригу топчет?!!

Валуева, преодолевая леденящий страх, вскинула бледное лицо:

— Мы хотим прекратить бессмысленную бойню народов! Эта война ведется в интересах узкой кучки капиталистов и вашей короны! Солдат умирает за чужие барыши!

Петр медленно повернул голову к учительнице. Взгляд царя стал тяжелым, давящим, как гранитная плита:

— Бойню прекратить? А ты спросила у Вильгельма, барышня, хочет ли он бойню прекращать? Ежели мужик штык в землю воткнет — пруссак тоже винтовку бросит и обниматься полезет? Дура ты набитая, хоть и в гимназии детей учишь. Немец сюда придет не брататься! Он придет заводы наши на металл резать, хлеб до последнего зерна из амбаров вымести, а всех нас в холопы определить на вечные времена! Ты думаешь, Европа на Россию как на равную глядит? Для них мы всегда были и будем медведем лесным, коего надобно опутать цепями, шкуру спустить да мясо поделить!

Царь окинул тяжелым взглядом комнату:

— Я эту державу строил не ради золотых карет и не ради поповского кадила! Не ради того, чтобы спекулянты да казнокрады на солдатской крови карманы набивали! Я ее топором и жилами мужицкими строил, чтобы русский человек ни перед кем в мире шапки не ломал! Чтобы заводы дымили, наука цвела, а пушки наши врагу пасти разрывали!

Он встал, тяжело опершись на трость. Деревянный пол под его весом жалобно скрипнул.

— Вы на фабрикантов волком смотрите? Правильно смотрите. Кто на снаряде копейку ворует, когда солдату стрелять нечем — тот хуже пруссака. Тот пес смердящий и тать, и я его самолично на виселицу определю, невзирая на титулы и капиталы. Но ломать станок, когда враг у ворот — это не революция. Это предательство!

Петр сделал два тяжелых шага к Шляпникову. Рабочий вожак не отвел взгляда, но плечи его невольно напряглись, готовые к удару.

— Ты, Алексей, — глухо произнес царь, ткнув набалдашником трости в грудь слесаря, прямо напротив сердца. — Ты парень с головой и руки у тебя из правильного места растут. Я видел, как твои путиловцы заготовки точат. Душа поет! Но слушай меня крепко: будете работать в три смены, давать фронту пушки, винтовки и броню — я вам такие школы, такие мастерские и такие права дам, о коих ваши немецкие книгочеи и помыслить не смели. Рабочий человек при мне первым в государстве станет, коли дело свое знает! А начнете воду мутить, цеха останавливать да штыки в спину армии втыкать — к стенке поставлю. Без следствия, без сопливых адвокатов и без жалости. По закону полевого артикула.

В комнате снова повисла вязкая, оцепеняющая тишина. Никто не смел вздохнуть.

Петр окинул замерших интеллигентов медленным, пронизывающим взглядом:

— Вы грамоте обучены, чертежи читать умеете, законы физики постигли. Ваша голова державе потребна, а не ваши листовки поганые. Завтра утром, господин приват-доцент, — он коротко глянул на окаменевшего Страхова, — и вы, ученые господа, явитесь в Главное артиллерийское управление. К генералу Маниковскому. Будете рассчитывать производство взрывчатки, новых сплавов. Подумаете и о медикаментах для госпиталей. Работы — край непочатый. Откажетесь — пойдете на форты лопатами мерзлый грунт ворочать. Выбирайте, что вам важнее — Отечество, али…демагогия?