В ногах постели, сгорбившись, сидела Анна Вырубова. Лицо фрейлины распухло от слез.

— Жив… — прохрипела императрица, судорожно вцепившись тонкими пальцами в кружево простыни. — Скажи мне, Аня… Тот… зверь… Он растерзал моих детей?

— Мама… Бог с вами! — Вырубова бросилась к изголовью, осыпая поцелуями холодные руки царицы. — Девочки здоровы! Они при лазарете… А Алешенька… Алешенька ходит!

Александра замерла, ее зрачки расширились от дикого, нечеловеческого ужаса:

— Ходит?.. После падения на колено? Он встал на ноги без молитвы Григория⁈

— Он приходил к нему, Мама… — зашептала Вырубова, мелко крестясь дрожащей пятерней. — Сам приходил! Сестры видели. Великан опустился на колени перед постелью отрока, говорил с ним, гладил по головке… И снял с себя свой нательный крест. Тот самый, медный… Надел на шейку цесаревича. Доктора в академии поражены: через два дня опухоль спала, жар ушел! Алеша носит сей крест, не снимая, и твердит: «Дедушка меня бережет»!

— Замолчи! — взвизгнула Александра, срывая голос на фальцет и отталкивая подругу с неожиданной силой. — Замолчи, безумная! Это морок! Это древний змей, Антихрист, покупает душу моего ангела медным грошом! Он забирает его к себе в преисподнюю! Разве вы не понимаете⁈ Мертвые не встают из воды во плоти! Это оборотень! Бес, принявший лик тирана!

Она сползла с кровати, путаясь в подоле батистовой сорочки, упала на колени перед темным образом Спаса, исступленно колотя сухим кулаком в паркет:

— Господи, открой слепцам правду! Дай знамение! Я докажу… Я докажу Ники, что он преклонил колени перед тварью из адова пламени!

Через три часа в тайную молельную комнату дворца были вызваны двое: комендант Петропавловской крепости генерал от инфантерии Данилов и духовник царской семьи протоиерей Александр Васильев.

Приказ государыни, отданный белыми, дрожащими губами перед иконами, заставил старого боевого генерала вздрогнуть. Вскрыть усыпальницу Петра Великого в соборе. Тайно. В глухую полночь. Поднять мраморное надгробие первого императора.

— Ежели там лежат священные кости Основателя, — шептала Александра с горячечным блеском во впалых глазах, — значит, по земле ходит самозванец или колдун! И я лично объявлю сие народу и армии!

Ночь на 15 марта выдалась сырой, ветреной. Над Заячьим островом висел плотный балтийский туман, глушивший звуки наводнения. В Петропавловском соборе горело лишь три свечи, отбрасывавших колеблющиеся, уродливые тени на золоченый резной иконостас. Шестеро надежных чинов комендантской роты, связанные страшной клятвой на Евангелии, работали молча, обливаясь потом.

С металлическим визгом и глухим треском ломов подалась тяжелая плита белого итальянского мрамора с золочеными буквами: «Здесь покоится тело в Бозе почивающего Государя Императора Петра Великого…»

Под плитой обнажился кирпичный склеп. Солдаты спустили веревки, подцепили тяжелый свинцовый гроб, тускло блеснувший в свете фонарей. Протоиерей Васильев, стуча зубами от леденящего душу ужаса, непрестанно творил молитву «Да воскреснет Бог».

Ломы вспороли мягкий свинец внешней оболочки. Следом с сухим хрустом поддались кованые бронзовые петли внутреннего дубового гроба.

Крышку отвалили в сторону.

Генерал Данилов поднял над черным провалом керосиновый фонарь «летучая мышь». Его луч ударил внутрь.

Александра Федоровна, стоявшая у самого края раскопа в черном монашеском платке, подалась вперед, готовая увидеть истлевшие кости титана.

В гробу не было ничего.

Ни единой кости. Ни черепа. Ни крупицы праха. Ни клочка истлевшего преображенского мундира или золотой парчи. Дно дубового ящика было чистым, гладким, лишь потемневшим от времени.

Только в самом углу, на сухом дереве, отчетливо виднелся четкий, глубокий след от удара топора — живого плотницкого инструмента, оставленный сто девяносто лет назад при сборке домовины.

Фонарь со звоном выпал из онемевших пальцев генерала, разбившись о мраморные плиты пола. Капли керосина, что еще оставались в резервуаре, вытекшие на мраморные плиты, вспыхнули и тут же угасли, задутые жестоким сквозняком.

Протоиерей Васильев с глухим стоном рухнул на колени, закрывая лицо руками:

— Воскрес… Воистину воскрес… Господи, помилуй нас, грешных…

Императрица стояла в темноте, не шевелясь. В ее широко распахнутых остекленевших глазах рушился последний оплот рассудка. Чуда, на которое она рассчитывала, не произошло. Все обратилось ледяным ужасом. Могила была пуста, а значит, тот, кто сидел сейчас в Зимнем дворце и держал за руку ее больного сына, был самим Петром.

Часть III. Искра в полутьме

Доходный дом на углу Большого проспекта Петроградской стороны и Гатчинской улицы тонул в сырых весенних сумерках. В темном колодце двора пахло сыростью, мокрой штукатуркой, дешевым табачным чадом и кошками. На четвертом этаже, за дверью с тусклой медной бляхой «Доктор медицины В. А. Страхов», царила напряженная, глухая тишина, какую можно встретить лишь в подпольных типографиях или полевых перевязочных пунктах накануне штурма.

В просторной, полутемной столовой с высокими лепными потолками собралось одиннадцать человек. Окна были наглухо занавешены тяжелыми фланелевыми одеялами, поверх которых накололи газетные листы. Единственная керосиновая лампа под зеленым абажуром выхватывала из темноты круглый сосновый стол, заставленный гранеными стаканами с остывшим морковным чаем, тарелки с ломтями черствого серого хлеба и развернутые рукописные тетради.

Здесь собрался цвет петроградской социал-демократической интеллигенции — так называемый «профессорско-учительский кружок», тесно связанный большевиками и Межрайонным комитетом.

У изразцовой печи, нервно разминая в пальцах папиросу «Сафо», стоял хозяин квартиры — приват-доцент Военно-медицинской академии Владимир Страхов: худой, нервный человек в очках с золотыми дужками, лично видевший вскрытие мочевого пузыря Петра в операционной Федорова. Рядом примостились две преподавательницы Василеостровской женской гимназии — строгие, в глухих черных платьях курсисток, с гладко зачесанными волосами: Надежда Валуева и Софья Штейн. За столом с блокнотом на коленях сидел доцент кафедры политической экономии университета Ковалевский. Чуть поодаль, на венском стуле, сложив мозолистые руки на коленях, угрюмо молчал Александр Шляпников — тот самый «Алексей», чье лицо за последнюю неделю стало темнее тучи.

Воздух в комнате был раскален до предела. Спор, шедший уже третий час, перерастал в глухую, истерическую панику.

— Это крах! Понимаете ли вы, господа, что это полный идейный крах марксизма в России? — почти шепотом, брызжа слюной, горячился доцент Ковалевский, тыча чернильным пальцем в развернутую брошюру Ленина. — Ильич пишет из Берна о закономерном крахе царизма! О перерастании империалистической бойни в восстание масс! А что мы имеем на практике? Путиловский завод перевыполнил мартовский план по снарядам на сорок процентов! На Обуховском рабочие добровольно выходят в воскресные смены — пусть за дополнительную плату, но выходят! Спекулянтов вздернули — и пролетариат ликует! Толпа поет «Боже, Царя храни» вперемешку с «Дубинушкой»! Это же чудовищная, дикая реакционная мутация!

— Это бонапартизм в чистом виде, — глухо отозвалась гимназическая учительница Надежда Валуева, поправляя шерстяную шаль на худых плечах. — Военно-феодальная диктатура, опирающаяся на темный патриархальный инстинкт масс. Он подкупил рабочих твердыми ценами на хлеб и дешевой демагогией о «царе-плотнике». Но когда рассеется этот дурман, когда станет ясно, что это всего лишь дешевое варьете…

— Этот дурман не рассеется, Наденька, — резко прервал ее доктор Страхов, затушив окурок в блюдце. — Я держал в руках анатомическую карту этого человека. Я говорил с Федоровым. Это не актер. И не демагог. Это первозданная стихия, которая двести лет назад выковала государство из болотной грязи и железа. Он чувствует заводской ритм лучше нас с вами. И рабочие это чуют.