Петр не сел в предложенное кресло с золочеными подлокотниками. Он подошел к круглому столику красного дерева, оперся на него тяжелым кулаком, отчего полированная столешница глухо скрипнула, и окинул послов холодным, колючим взором круглых навыкате глаз:
— Который от Георга? — спросил он по-голландски, с резким, раскатистым старинным амстердамским акцентом, почерпнутым им с верфей семнадцатого века.
Бьюкенен, в совершенстве владевший дипломатическими языками, слегка поклонился, стараясь сохранить фамильную британскую невозмутимость, хотя мускулы на его щеках натянулись струнами:
— Я имею честь представлять Его Величество Короля Георга V, Ваше… Величество. Мы чрезвычайно удивлены… и глубоко обеспокоены событиями последних суток. Лондон ожидает разъяснений относительно стабильности русского командования и перемен в правительстве.
Петр усмехнулся — криво, неприятно, обнажив крупные зубы:
— Беспокойство ваше мне ведомо, англичанин. Вы всегда беспокоитесь, когда чужими руками жар из печи загребаете. Покуда русский мужик в болотах кровью харкает, ваши лорды в Сити фунты пересчитывают. Сколько дивизий король выставил во Фландрии?
— Британский экспедиционный корпус насчитывает свыше трехсот тысяч доблестных бойцов… — с достоинством начал сэр Джордж.
— Триста тысяч? — усмехнулся Петр. — Триста тысяч лавочников! У меня на фронте три миллиона мужиков грудью закрывают Париж и ваши проклятые острова! А вы присылаете мне ноты о «беспокойстве»?
Он резко повернул голову, переведя яростный взгляд на побледневшего Палеолога:
— А ты, француз? Твоя республика третью неделю слезно молит о наступлении в Карпатах, дабы оттянуть германские корпуса от Вердена?
Палеолог судорожно расправил плечи, пытаясь включить всю силу галльского красноречия:
— Франция истекает кровью, государь… Лучшие сыны нашей нации гибнут в окопах Шампани. Мы рассчитываем на верность союзническому долгу… на нерушимость франко-русского союза…
Петр сделал шаг вперед. Послы инстинктивно, повинуясь первобытному чувству самосохранения, подались назад.
— Долгу? — прошипел исполин, наклоняясь так низко, что француз почувствовал исходящий от царя запах — табака, бумаги, чернил и, почти неуловимо — пороха и оружейной смазки. — А где ваши поставки тяжелой артиллерии? Где винтовки, за которые казна платила золотыми слитками через ваши банки еще в ноябре? Где конвои с порохом в Архангельск? Вы держите корабли в портах, боясь немецких подводных лодок, пока русская армия отбивается штыками! Мы платим за ваш покой мужицким мясом, а вы нам за наши же червонцы бракованные гильзы шлете?
— Государь, морские коммуникации крайне опасны… международное право… морская блокада кайзера… — забормотал Бьюкенен, нервно ловя пальцами шнурок монокля.
— Слушать меня, господа послы, — Петр выпрямился во весь свой внушительный рост, и его голос зазвучал тяжело, как удары набатного колокола на башне Петропавловского собора. — Передайте своим государям и палатам депутатов. Россия продолжит войну. Мы разобьем пруссака и войдем в Берлин. Но правила изменились. Старой благотворительности за счет русских костей более не будет.
Он загнул первый палец:
— Первое. В течение трех недель открыть сквозное движение морских транспортов с боеприпасами через Мурманск и Владивосток. Британский флот обязан конвоировать каждый транспорт своими линкорами. Потеряете караван от немецких мин или торпед — я вычту его стоимость из всех английских концессий и золотых активов в России. Без права обжалования.
Второй палец:
— Второе. Вопрос о Проливах. После разгрома турок Константинополь, Босфор и Дарданеллы отходят под полную руку Российской империи. Под русский гарнизон, под русские пушки и флот. Без всяких «международных зон» и бабьих оговорок. Это плата за нашу кровь.
— Но это неприемлемо для баланса сил в Средиземноморье! — вскричал Бьюкенен, окончательно забыв о придворном политесе. Лицо британца покрылось красными пятнами. — Британская корона не может допустить единоличного контроля над проливами!
Петр наклонился к послу Великобритании, его зрачки расширились, став бездонными колодцами:
— А коли для Лондона сие неприемлемо, господин посол… я завтра же подпишу сепаратное перемирие с кайзером. И через месяц сорок русских корпусов развернутся на восток — прямиком через Персию на Индию. Посмотрим тогда, как будет себя чувствовать ваш «баланс сил».
В Белом зале повисла гробовая, леденящая тишина. Слышно было только, как за массивными стеклами окон завывает сырой невский ветер.
Палеолог стоял полумертвый, вжав голову в плечи. Бьюкенен не шевелился: его монокль все-таки выскользнул из онемевших пальцев и повис на черном шнурке, тихо покачиваясь. Англичанин был опытным колониальным волком и знал: этот гигант не блефует. В его глазах жил сейчас не двадцатый век с его договоренностями, банковскими сетями и газетными воплями, а жестокая и крайне прагматичная политика эпохи Полтавы и Северной войны.
Американский посол Мэри, прищурившись, жадно разглядывал Петра. Хваткий делец с Уолл-стрит мгновенно сообразил: этот контр-адмирал прямо сейчас выламывает из британцев право на колоссальные заказы, и Соединенным Штатам жизненно важно не опоздать к дележу промышленного пирога.
— Мы… передадим ваши условия нашим правительствам, — с трудом сглотнув сухой ком в горле, выдавил Бьюкенен. Посол наклонил седую голову в глубоком, изломанном поклоне.
— Ступайте, — бросил Петр, брезгливо отмахнувшись широкой ладонью. — И помните: время политеса кончилось. За работу беритесь.
Француз и британец, путаясь в полах фраков и отвешивая торопливые поклоны Николаю, поспешили к выходу. За ними, вежливо кивнув, последовал американец, на ходу прикидывая шифровку в Вашингтон.
У закрывающихся дверей замер лишь один человек.
Барон Мотоно Итиро стоял неподвижно, сложив руки на животе, и его узкие темные глаза за стеклами очков буквально впивались в Петра с глубочайшим, почти мистическим благоговением.
Петр заметил этот взгляд. Повернулся всем корпусом, прищурился:
— А ты, японец… постой-ка.
Европейские послы, на миг задержавшись в дверном проеме, переглянулись в немом ужасе. По губам Палеолога скользнула судорога паники: дело принимало скверный оборот. Впрочем, закрывшиеся двери отрезали господ послов от происходящего в зале.
— Барон Мотоно, — негромко, на чистом японском обратился к послу Розен, выступая вперед. — Его Императорское Величество желает иметь с вами краткую беседу. Без посторонних.
Мотоно медленно, церемонно склонился в поясном самурайском поклоне:
— Империя Восходящего Солнца счастлива слушать великого тэнно Севера.
Петр подошел вплотную к невысокому японцу, заложив руки за спину. Взгляд царя скользнул по сухому восточному лицу:
— Пушки льете справно. Винтовки ваши под Лодзью стреляют без осечки. Хвалю. Но знайте: что бы вам там ни говорили господа англичане да французы, мне на востоке второй фронт ни к чему. И вам воевать со мной не с руки. Скажи брату моему, тэнно Восхода — Есихито: пусть гонит эшелоны с боеприпасом через Маньчжурию днем и ночью. Все оплачу чистым золотом. А коли поможете мне разбить пруссака — я забуду Цусиму. Мы найдем, как поделить Тихий океан без англичан. Понял ли, самурай?
Глаза Мотоно на миг вспыхнули огнем явного политического интереса. Дипломат снова склонил голову:
— Слово основателя Империи тяжело, как священный меч. В Токио его услышат.
Николай, стоявший позади, смотрел на эту сцену и чувствовал, как за его спиной со скрежетом рушится вся дипломатическая конструкция последнего столетия.
Часть II. Тайна старой гробницы
Александра Федоровна очнулась от тяжелого, удушливого забытья лишь в начале марта.
Морфий, которым лейб-медики заливали ее истерические припадки после кровавой бойни в Малахитовой гостиной, наконец отпустил, оставив во рту горький привкус полыни, а в висках — тупую, свинцовую боль. Спальня в Александровском дворце казалась склепом: портьеры были наглухо задернуты, в полумраке коптили синие стеклянные лампадки перед киотами, разнося сладкий, тошнотворный дух ладана и камфоры.
