Шляпников поднял глаза. Два тяжелых, упрямых взгляда — монарха-реформатора и рабочего-революционера — скрестились над чадящей керосинкой, высекая невидимые искры. Прошлое и будущее.
— Мы не сложим оружия, гражданин Романов, — наконец твердо сказал большевик. — И короне на верность присягать не будем. Но… пока кайзер угрожает Петрограду — саботажа на заводах тоже не будет. Завтра на Путиловском и Обуховском я лично остановлю всю пропаганду. Снаряды пойдут на фронт. Посмотрим на ваше царское слово. Только и вы помните: если нарушите его — спрос будет особый.
— Годится, — Петр тяжело, шумно выдохнул, словно сбросил с плеч пудовый якорь. На его суровом лице впервые за эту бесконечную ночь проступила хищная, победная усмешка. Он протянул через стол свою загрубевшую от трудов ладонь. — По рукам, мастеровой. Завтра Лихачев передаст тебе мандат чрезвычайного комиссара рабочего снабжения. Попробуй только сплоховать — сам лично шкуру спущу.
Шляпников секунду колебался, затем крепко, по-мужски, стиснул грубую ладонь царя своей мозолистой рукой:
— Не сплохуем. А шкуру спускать… это мы еще поглядим, чья крепче окажется, государь Петр Алексеевич.
— Вот на таких и держится Отечество, — без тени насмешки сказал Петр. — Всегда держалось.
…Когда он вышел из темной подворотни на набережную, над Невой уже занималась холодная, бледно-розовая мартовская заря. Ветер разогнал тучи, и над свинцовой гладью реки, над гранитными парапетами и шпилем Петропавловского собора вставало новое, трезвое, беспощадное утро.
Поручик Воронов, изведшийся за этот час до полусмерти, бросился навстречу государю, сжимая рукоять пистолета:
— Ваше Величество! Живы?
— Жив, поручик, жив, — устало усмехнулся Петр, глубоко вдыхая свежий, пахнущий весенним талым снегом балтийский воздух. — И Россия жива будет. Договорились с мастеровыми. Теперь пушки запоют так, что в Берлине стекла посыплются.
Царь подошел к парапету набережной, опираясь на трость, и посмотрел вдаль — туда, где за золотым шпилем Адмиралтейства просыпался рабочий город. На Выборгской стороне уже взревели первые заводские гудки. Они гудели не тревожно, не бунтарски — звали к труду, к станкам, к великой и страшной работе во имя победы.
…Он всей кожей чувствовал, как Россия скрипела, истекала кровью, ломала вековые устои. Построенная им империя умирала спустя почти две сотни лет после учреждения. Это Петр с пугающей четкостью осознал у постели больного Алексея, своего дальнего потомка. Последнего из старшей ветви его рода. Мальчик — не жилец. Ну, протянет он на лекарских снадобьях еще лет пять, десять, да хоть двадцать — и все. И потомства у него не будет. Девки вроде небесталанны, но и в них течет та же отравленная кровь. Иные родичи Николая — один другого ничтожнее. Мишка, Сергей, дядя Николаша, Кирилл, прочие… Сгнила романовская порода.
Но у России все же было будущее. Новое, суровое и жестокое, как его собственные преобразования. И он, основатель, чтобы спасти державу, должен был закрыть глаза собственному детищу — империи, — оплакать его…и сделать шаг навстречу той, новой России, появления которой так боялись ее враги. Вопреки всем своим прежним мыслям и поступкам протянуть ей руку и помочь не сорваться в пропасть. Вот она, та сила, которую он при всем желании не может победить. Но может…возглавить. И спасти страну.
А ведь вокруг — и Петр это нутром чуял — уже кружили падальщики, чьей целью было именно столкнуть Россию в пропасть, чтобы затем поживиться ее костями.
«Не бывать по сему, — упрямо подумал Петр, садясь в автомобиль. — Сколь потребуется, столько и сдыхать соглашусь, а не быть по их воле!»
Глава 8
Глава 8
Часть I. Полномочные хищники
Зеркальный Белый зал Зимнего дворца был залит молочным, чуть фосфоресцирующим светом весеннего пасмурного полдня. Паркет из карельской березы, натертый до скользкого стеклянного блеска, отражал лепные карнизы, тяжелые золоченые бра и шеренгу кавалергардов в парадных колетах, застывших вдоль стен бездыханными изваяниями.
Послы великих держав держались плотной группой у центрального входа. В воздухе стояла густая смесь дорогого лавандового одеколона, запаха лощеных манишек, выдержанного британского табака и того особого, едва уловимого холода, который всегда возникает, когда дипломаты высочайшего ранга чуют запах пороха и скорой катастрофы.
Здесь были все. Сэр Джордж Бьюкенен, посол Его Величества короля Великобритании — безукоризненно прямой, в строгом утреннем фраке, с холодным фарфоровым взглядом и моноклем на шелковом шнурке. Француз Морис Палеолог — нервный, утонченный эстет, поминутно теребивший платиновую цепочку карманных часов и кусавший тонкие губы. Посол Соединенных Штатов Джордж Мэри — грузный, седовласый калифорнийский банкир с тяжелой челюстью, взиравший на пышность Романовых с нескрываемым практицизмом трезвого торговца.
И чуть в стороне, словно оберегая личное пространство от европейской суеты, застыл чрезвычайный и полномочный посол Японской империи барон Мотоно Итиро. Одетый в безукоризненный европейский фрак, японец казался высеченным из полированного самшита. Его темные узкие глаза за круглыми роговыми очками оставались абсолютно непроницаемыми, но цепкий, немигающий взгляд внимательно фиксировал малейшие колебания воздуха. Мотоно помнил тайные депеши графа Окумы: в этой зале сегодня решалась судьба не только польских равнин, но и всей Азии.
Справа от возвышения стоял новый министр иностранных дел России.
Накануне Николай, пересилив собственный страх перед думскими либералами, подписал указ об отставке робкого англофила Сазонова. Во главе ведомства на Дворцовой площади встал барон Роман Романович Розен — бывший посол в Вашингтоне и Токио, многолетний критик безоглядного подчинения Лондону и Парижу, ветеран жесткого дипломатического реализма. Шестидесятивосьмилетний старик с бульдожьей хваткой и белыми бакенбардами стоял неподвижно, заложив руку за борт мундира, готовый принять на себя первый залп союзнического негодования.
Двери в Малую анфиладу распахнулись.
Дежурный церемониймейстер даже не успел ударить тростью в паркет. Шаги, раздавшиеся под сводами зала, не походили на поступь европейских монархов. Это был мерный, тяжелый, пружинящий шаг великана, привыкшего мерить версты по палубам боевых кораблей и мерзлым брустверам.
Послы замерли. Палеолог непроизвольно выронил из рук серебряную табакерку; звон металла о дерево прозвучал в мертвой тишине, как выстрел.
Никакой холст, никакое описание не могло передать давления этой живой массы. Человек, вошедший в залу, физически вытеснял собой воздух из просторного помещения.
Но еще больше дипломатов поразил его облик.
Европейские кабинеты ждали увидеть полубезумного, заросшего варвара в дегтярных сапогах и холщовом рубище, о котором шептались столичные сплетники. Вместо него перед ними стоял безупречный монарх, словно сошедший с парадного портрета кисти Натье.
Петр был начисто, до немыслимой гладкости выбрит — лишь жесткая щетка коротких смоляных усов топорщилась под носом. Длинные черные волосы были аккуратно уложены — стричь их накоротко он отказался. На исполине сидел пошитый с иголочки темно-зеленый китель морского ведомства образца 1915 года с серебряными пуговицами с якорями — чин контр-адмирала, в точности соответствовавший его историческому званию шаутбенахта флота, пожалованному за Гангутскую викторию. Никаких лишних орденских звезд, лишь голубая лента Андрея Первозванного через плечо да простой белый эмалевый крест Святого Георгия в петлице. Барон Розен и офицеры Генерального штаба провели с государем полных три часа, раскладывая перед ним диспозицию европейских кабинетов, и ученик воспринял правила игры мгновенно, с хищной цепкостью гения.
Рядом, чуть позади, шел Николай II — в скромном мундире полковника. Последний самодержец казался лишь бледным адъютантом при этой сокрушительной, граниту подобной фигуре.
