— Стой здесь, поручик, — вполголоса приказал Петр, опираясь на дубовую трость. — Оружие не обнажать, к дому не подходить. Ежели через час не выйду — поднимай Семеновский полк и зачищай весь квартал. Но раньше времени — ни звука.
— Государь, помилуйте, — взмолился Воронов, побелев от напряжения. — Идти одному в подпольное гнездо… к социалистам? Они же террористы! Они вас…
— Меня шведские пули под Полтавой не взяли, — усмехнулся царь в темноте. — А сии бумажные бунтари мне не страшны. Я слово дал, что приду один. Стой и жди.
Петр решительно шагнул в темную арку доходного дома с облупленной штукатуркой.
Пройдя через захламленный мокрыми дровами двор-колодец, он отыскал узкую железную лестницу черного хода, поднялся на третий этаж и трижды коротко, с паузой, постучал костяшками пальцев в обитую драным дерматином дверь.
Щелкнул внутренний засов. Дверь приоткрылась на ширину цепочки. В узкую щель блеснуло дуло револьвера системы «наган» и настороженные глаза пожилого рабочего с седеющей шкиперской бородкой.
— От профессора? — сипло спросил голос из темноты.
— От плотника Петра, — твердо ответил исполин. — Открывай, хозяин. Гости не в щель заходят.
Цепочка звякнула. Дверь распахнулась.
Петр нагнулся, чтобы не расшибить лоб о низкую для него притолоку, и шагнул в крохотную, прокуренную до синевы кухню. В центре стоял грубо сколоченный сосновый стол, заваленный рукописными листами, цинковыми типографскими гранками и половинками черствого каравая. На столе чадила керосиновая лампа «молния».
За этим самым столом сидели двое. Один — коренастый, плечистый мужик лет тридцати пяти с цепким взглядом серых глаз, с тяжелыми, мозолистыми кулаками слесаря-лекальщика: Александр Шляпников, глава подпольного Русского бюро большевистского ЦК, известный партийцам как «Алексей».
Рядом с ним, нервно сжимая в руке папиросу «Дюбек», сидел молодой человек с лихорадочным блеском в глазах — студент-технолог, готовый в любую секунду рвануть со стола жестяную коробку из-под чая, подозрительно похожую на самодельную бомбу.
Когда гигант вошел, заполнив собой почти все тесное пространство кухни, оба подпольщика инстинктивно подались назад. Фигура ожившего самодержца в полумраке внушала первобытный, физический трепет.
Петр молча снял мокрую шинель, швырнул ее на деревянную лавку у печи, бросил рядом трость и опустился на табурет, который жалобно скрипнул под его весом.
— Здорово, мастеровые, — глухо произнес царь, окинув взглядом комнату, станки наборной кассы и застывших революционеров. — Чайком не угостите с холода?
Шляпников первым совладал с собой. Он медленно убрал руку с кармана куртки, где лежал взведенный браунинг, и прищурился:
— Чай казенный, гражданин Романов. Сахару нет — лабазники припрятали по вашей царской милости.
Студент дернулся, но Шляпников властно положил ладонь ему на предплечье: «Тихо, Костя».
Петр усмехнулся:
— Про лабазников не бреши. Завтра поутру на Сенной и на Знаменской площади шесть лабазных тузов на собственных воротах качаться будут. С надписью на пузе — за какие грехи. А мука ихняя с утра пойдет на казенные хлебопекарни. Так что хлеб по двадцать копеек будет. Мое слово твердое.
Шляпников нахмурился, в глазах его мелькнуло недоверие пополам с удивлением:
— Террором экономику не исправишь. Это феодальное варварство. Капиталистическая система распределения прогнила до основания. Война империалистическая тянет народные соки, а вы…
— Стой! — Петр поднял ладонь, обрывая партийную тираду. — Про «империализм» и «эксплуатацию» мне немец Маркс в своих книгах все уши прожужжал. Но мы не на митинге, «товарищ Алексей». Мы на войне.
Царь придвинулся к столу, уперев локти в доски:
— Я к вам не с жандармами пришел. Захотел бы перевешать — рота преображенцев этот угол в щепки бы разнесла за пять минут. Я пришел спросить: чего вам надо? России погибели? Чтобы Вильгельм в Питер вошел, заводы разграбил, мужика в батраки определил, а вас, горлопанов, под корень извел, чтоб под ногами более не путались?
— Мы поражения своему народу не желаем! — резко, с вызовом отчеканил Шляпников, глядя царю в переносицу. — Но мы не желаем и победы вашему проклятому самодержавию! Вы гоните миллионы мужиков на убой ради дарданелльских проливов и барышей английских банкиров! Рабочий класс не будет умирать за чужие дворцы и помещичью землю!
— Землю? — Петр недобро прищурился. — Землю мужик получит. Указ о передаче казенных и части удельных земель крестьянским общинам к осени готовится. Без выкупа. За службу в окопах… Знайте одно: коли вы за Отечество радеете, так я ваш первый друг и соратник. А коли во вражью дуду дудите — не обессудьте. Руки к топору привычны. Так что скажешь, «Алексей»?
Студент у стены шумно глотнул воздух. Шляпников окаменел:
— Вы… блефуете.
— В чем?
— Дворянство не отдаст землю. Помещики вас свергнут, как вашего внука Петра Третьего.
— Я дворянство за чубы таскал и заставлял матросами служить, — страшно, с клокочущей хрипотой в голосе проговорил Петр, и глаза его налились кровью. — И служили! И ныне заставлю! Кто против державы встанет — тому топор и плаха, будь он хоть великий князь! Но земля — потом. Сейчас пушки потребны!
Петр ударил кулаком по столу:
— Слушай меня, большевик! Заводы стоят без угля, потому что казнокрады и фабриканты цены крутят. На Путиловском рабочие забастовку готовили, потому что жрать нечего и мастерня морды бьет. Я фабрикантам хребты уже ломаю. Казенное управление введу на всех оборонных мануфактурах. Рабочий контроль над приемкой и нормами выработки введу именным указом навсегда, а не только на время войны! Но станки стоять не должны!
Царь подался вперед, заглядывая в самую душу подпольного вожака:
— Мне нужно, чтобы ваши заводские комитеты взяли порядок в свои руки. Не совать кругом листовки с призывами штыки в землю втыкать, а заставить каждую гайку, каждый патрон идти на фронт без изъяна! Вы людей организовывать умеете. У вас дисциплина железная. Дай мне эту дисциплину на заводах!
В тесной кухне повисла звенящая, нереальная тишина. Лишь чадил фитиль лампы да за окном с шумом хлестал балтийский дождь.
Шляпников сидел неподвижно. Перед ним сидел не просто царь, а титан, ломавший через колено всю логику марксистских схем — как два века назад ломал родовую боярскую спесь. Самодержец, предлагавший рабочему подполью — с ума сойти! — союз против собственного правящего класса ради спасения страны от внешнего врага.
— А взамен? — глухо спросил большевик. — Каковы ваши гарантии? Завтра пруссака разобьете — и нас на каторгу, или в Шлиссельбург, по старой привычке?
— Моя гарантия — моя держава, — отрезал Петр. — Выйдете из подполья. Кто в порубе сидит — выпущу. Узаконю вашу рабочую партию. По осени выборы в Думу проведу. Толковым дело в руки дам: места в Государственном совете обороны ныне вакантные имеются. Не болтунам-кадетам, а тем, кто завод знает. Восьмичасовой рабочий день — с первого дня после победы над немцем. А сейчас — десять часов, но с казенной доплатой и полным пайком на каждую рабочую семью. И слово даю: ни один волос с головы твоего брата рабочего не упадет, пока вы куете оружие для победы. А мое слово нерушимо.
Шляпников долго смотрел на свои мозолистые пальцы. В голове его рушились догмы, которые годами вдалбливали эмигрантские брошюры из Женевы и Парижа. Там, в тихих швейцарских кофейнях, все происходящее казалось простой схемой «превращения войны империалистической в войну гражданскую». Здесь, в сыром питерском подвале, перед ним сидела живая, смертельно раненная, яростная Россия, просившая помощи у собственных сыновей.
— Мне… нужно связаться с товарищами, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес Шляпников. — С Заграничным бюро… с Лениным.
— Ленин твой пусть сидит в своем Цюрихе! — взорвался Петр, но тут же взял себя в руки и понизил голос до шепота. — Книжки он правильные пишет — вот пусть сидит и пишет далее! По писаному и державу после войны строить легче будет. Потребен станет Отечеству — призову. Не согласится ехать — ну и пес с ним. И потолковее найдутся. А ныне ты здесь хозяин, Шляпников. Не Ленин за станком стоял — ты! Решай сам. С кем ты: с немцем, что Питер задушить хочет, или со мной, с плотником, который этот город на болотах вот этими руками ставил?
