Царь наклонился к самому лицу профессора, глядя ему прямо в зрачки:
— Мне говорить с ними надо. Не с Ульяновым — тот в Швейцарии пиво пьет да чужой кровью торгует. С теми, кто здесь! В цехах! Кто рабочих за собой ведет! Я хочу знать, чего они хотят, окромя бунта. Я плотник, они — рабочий люд. Неужто мы, мастеровые, меж собой сговориться не сумеем, как державу сберечь?
Лихачев молчал. По его бледному лбу текла крупная капля пота. В душе старого профессора, разрывавшегося между присягой и многолетними тайными симпатиями к социалистам, шла страшная, невидимая ломка. Он видел перед собой не бронзового истукана из учебников. Перед ним сидел израненный, яростный строитель, готовый пойти на сделку хоть с марксистами — лишь бы не дать рухнуть возведенному им зданию.
— Государь… — с трудом разлепив пересохшие губы, выговорил Лихачев. — Если об этом узнает охранка… или дворцовая комендатура…
— Охранка под лавкой сидеть будет и сопли утирать! — отрезал Петр. — Кто придет на разговор — уйдет целым. Ни один волос с головы не упадет. Хоть анархист, хоть большевик. Даю слово.
Лихачев глубоко вздохнул, снял очки, вытер их полой вицмундира и, подняв на царя прямой, решительный взгляд, произнес:
— Я… знаю одного человека, Ваше Величество. Он — член Петербургского комитета РСДРП. Связной с нелегальными типографиями.
— Имя?
— Партийная кличка — «Алексей». Настоящее имя вам знать ни к чему, государь… ради его же безопасности.
Петр усмехнулся в усы:
— Смел, профессор. Хвалю. Передай своему «Алексею»: Государь Петр Алексеевич готов говорить с ним. Без оружия, без конвоя. В любое место, где сам укажет. Ночью. Пусть придет и скажет мне один на один, в глаза, как его партия мыслит спасать Россию от немецкого ярма и дурачья наверху. Сумеешь передать?
— Передам, Ваше Величество, — твердо ответил Лихачев. — Завтра к вечеру буду иметь ответ.
— Ступай, — Петр хлопнул его по плечу так, что профессор едва удержался на ногах. — И помни: от сего разговора, может статься, вся судьба державы зависит.
Когда створки за ученым закрылись, Петр остался один. Он подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло, глядя на свинцовую Неву. Огонек самокрутки освещал его постаревшее, изборожденное морщинами лицо, на котором застыло выражение глубокой, нечеловеческой тревоги.
Построивший империю со своей единоличной властью, Петр внезапно оказался в мире, где эта конструкция не просто дала трещину. Она расседалась на глазах под ударами извне и изнутри. Если бы в собственных потомках он заметил хоть одного, кто мог бы стать императором в полном смысле слова — Петр без малейших раздумий выстроил бы стратегию беспощадной борьбы с подпольем всех мастей. Но если тогда, в смертном 1725 году, у него была хотя бы слабая надежда на умницу Аннушку, на будущих внуков, то сейчас…
Романовы не просто измельчали. Они выродились в болото, где самой умной лягушкой на кочке казался Николай Второй. Выстраданная Петром империя, его блистательный корабль, строенный для океанских плаваний, догнивал в сем болоте окончательно.
Глубоко в душе Петр хотел, чтобы вернулось все, как было встарь. Но умом он понимал: этому не бывать. Время иное. Люди — тоже иные. Потому следовало найти силу, на которой можно будет возвести новую империю. Может, даже и романовскую, но — новую. Армия? Да, там работы еще непочатый край, но надежда есть. Однако в 1915 году одной армии будет мало.
Петру потребны еще опоры, чтобы сломать ветхое здание и построить новое. Пусть для этого придется перешагнуть через собственные убеждения. Первый император уже понял, что методы двухсотлетней давности здесь не работают.
Часть III. Отрезанный ломоть
— Машка, трусиха! Сама же вызвалась! — звонкий, язвительный шепот тринадцатилетней Анастасии заставил тяжелую шелковую портьеру у входа в белую гостиную Зимнего дворца испуганно шелохнуться. — Ну же, иди! Папа сейчас там…с ним. А флигель-адъютанты на половине дежурного генерала чай пьют!
— Сама ты трусиха, Настаська! — сердито, но полушепотом отозвалась великая княжна Мария Николаевна.
Ей было шестнадцать — круглолицая, статная, с огромными кроткими серыми глазами, которые в семье звали «Машкиными блюдцами», и густыми каштановыми косами, уложенными на затылке. В отличие от старших сестер — строгой, задумчивой Ольги и величественной, неприступной Татьяны, щеголявших в простых серых платьях сестер милосердия с красными крестами на груди, — Мария сохраняла в себе детскую, искреннюю простоту и бесстрашие.
Четыре великие княжны сговорились еще утром.
После страшной январской ночи, когда Распутин был забит насмерть их восставшим предком, а их мать, императрицу Александру Федоровну, полубезумную, наколотую морфием, увезли под надзор докторов в Царское Село, жизнь во дворце превратилась в осаду. Девочек держали отдельно, запрещая выходить в парадные покои. По дворцу ходили слухи один страшнее другого: говорили, что Петр — оборотень, что по ночам он пьет кровь, что офицеры гвардии падают перед ним на колени, а министров он вешает прямо в приемных.
Но любопытство юности пересилило страх. Узнав, что отец вернулся из Ставки вместе с «ним», сестры решили подослать разведчика. Вызвалась Мария — ее добрый нрав и способность ладить с любым человеком знали все.
— Иди, Машенька, — тихо, с легкой грустной улыбкой подбодрила старшая, Ольга, поправив белый сестринский плат на голове. — Скажи, что принесла папе свежие газеты и домашний взвар. Если он… если он действительно наш предок, не тронет тебя.
Мария перевела дух, крепче ухватила фарфоровый поднос с серебряным кувшином и решительно толкнула высокую дубовую створку.
В Малом кабинете стоял полумрак. Горела лишь настольная лампа под зеленым абажуром, выхватывая из темноты ворох карт и пустые гильзы, служившие пепельницами.
У стола спиной к двери стоял гигант. Он. Один.
Мария замерла на пороге, едва не выронив поднос. Человек у стола был огромен. Покатые плечи, темный офицерский сюртук, смоляные пряди волос с проседью, падающие на затылок. От великана пахло не лавандой и не дорогим одеколоном, к которому привыкли царские дочери, а табачищем, сырой кожей и оружейным маслом.
Петр резко обернулся на скрип паркета.
Круглые, выпуклые, налитые тяжелой кровью глаза скрестились с взглядом девочки. Щека царя привычно дернулась мелким тиком, брови сошлись на переносице:
— Это еще кто?
Мария почувствовала, как колени ее предательски дрогнули, но характер взял свое. Она не закричала, не упала в обморок, как придворные фрейлины. Девочка присела в глубоком, безупречном придворном реверансе, опустив глаза, но удерживая тяжелый поднос на весу:
— Великая княжна Мария Николаевна… Ваше Величество. Я… я принесла папе газеты и взвар из шиповника. Доктор Боткин наказывал пить для сердца.
Петр замер. Его колючий, тяжелый взгляд медленно скользнул по фигуре девочки — по простому серому суконному платью без единого бриллианта, по аккуратно зачесанным волосам, по круглым девичьим щекам, на которых от страха проступил яркий, алый румянец.
Маска свирепого деспота на лице исполина дрогнула. В глазах мелькнуло что-то давно забытое, теплое, человеческое.
— Папе? — негромко, уже без прежнего лающего рыка переспросил царь. — Нету здесь твоего папы. Пошел в адмиралтейские покои депеши разбирать.
Он подошел ближе. Трость сухо стукнула о пол. Петр протянул руку, осторожно, кончиками пальцев снял с подноса серебряный кувшинчик и поставил его на край стола. Затем заглянул девочке прямо в глаза:
— А ты чего дрожишь, яко лист осиновый? Боишься меня? Сказывали небось бабы, что я детей ем?
Мария подняла голову. В ее кротких серых глазах плеснула детская, чистая отвага:
— Сказывали, Ваше Величество… Но я не верю. Вы Россию от немцев спасаете. Ольга и Татьяна говорят — раненые в лазарете на вас молятся.
Петр крякнул в кулак. В уголках его тонких усов шевельнулась скупая, добрая усмешка.
