Зато из-под полы, на черных дворах и в трактирах у Сенной, мука шла по шестьдесят и по семьдесят копеек за ту же единицу хлебобулочной продукции. Спекуляция расцвела ядовитым, махровым цветом. По Петрограду ползли липкие, страшные слухи: зерно с элеваторов скупают подставные артели купцов-лабазников, эшелоны с сибирской пшеницей загоняют на тупиковые ветки под Гатчиной, а в банкирских домах на Большой Конюшенной господа в котелках подсчитывают миллионные барыши, дожидаясь, пока голодный бунт сметет твердые цены.
В Малом кабинете Зимнего дворца царила духота, несмотря на распахнутую форточку.
Петр сидел за массивным столом, сбросив офицерский сюртук и оставшись в простой холщовой рубахе с расстегнутым воротом. Ладони царя, перепачканные типографской краской, сжимали пачку донесений столичного градоначальства и департамента полиции. Напротив, в глубоком кресле, сгорбившись, сидел Николай — осунувшийся, с погасшими серыми глазами, невероятно уставший от того бешеного ритма, который задал всему двору Петр.
Рядом со столом застыли поручик Воронов и профессор механических наук Лихачев, державший в руках пухлую папку с заводскими отчетами.
— Воруют… — голос Петра не гремел. Он звучал низко, сдавленно, с той вибрирующей, смертоносной хрипотой, которая предвещала самые страшные приступы государева гнева. — На фронте солдат за державу в мерзлой жиже подыхает, а здесь, под боком у трона, лабазная сволочь народ голодом морит? Цены государственные им не по нутру⁈ Из-под полы зерно втридорога продают?!!
Царь медленно поднял глаза на Николая. Последний самодержец втянул голову в плечи:
— Полиция докладывает, Петр Алексеевич… Торговцы жалуются на перебои с подвозом… Рыночные механизмы нарушены… Купечество ропщет…
— «Купечество»?!! — Петр со всего маху припечатал кулак к зеленому суконью так, что бронзовый чернильный прибор с глухим звоном подпрыгнул. — Жирные свиньи ропщут? Я им покажу рынок! Я им устрою свободную торговлю! Воронов!
— Я, государь! — семеновец вытянулся во фрунт.
— Взять две роты преображенцев. Обшарить все пакгаузы на Варшавском вокзале и на Охте. Где найдете припрятанное зерно — лабаз опечатать, муку на мельницы и в пекарни, а хозяев… — Петр хищно оскалился, — хозяев лабазов не в суд вести. К коменданту крепости. За измену во время баталии — пороть кнутом всенародно на Знаменской площади, а самых горластых — на виселицу прямо у их амбаров! С досками на груди: «Сей пес морил Петроград голодом ради корысти»! Либо голодным бабам на расправу выдавать, пусть воров своими руками порвут! Чтоб всякая воровская душа знала, какова государева цена на хлеб!
Николай перекрестился дрожащей рукой:
— Петр Алексеевич… Помилуйте… Европа… Что скажут в Лондоне? Публичные казни купцов первой гильдии…
— Плевать я хотел на Лондон! — отрезал исполин. — В Лондоне свои порядки, а у меня армия и рабочий люд должны быть сытыми! Будет хлеб в городе — будет и порядок. Но не в одних лабазниках дело.
Петр резко повернулся к профессору Лихачеву. Тот вздрогнул, инстинктивно прижав папку к груди, словно щит.
— Ты, профессор, — Петр навис над ученым, вперив в него тяжелый, буравящий взор круглых зрачков. — Ты у нас человек книжный, со студиозусами водишься, по заводским комитетам ходишь. Сказывай правду: кто в цехах воду мутит?
Лихачев нервно сглотнул ставший поперек горла ком, поправил круглые роговые очки:
— Ваше Величество… Рабочие на Путиловском и Обуховском стоят у станков честно. Ваше слово о твердых расценках и рабочем контроле народ принял свято. Но… снизу идет глухое брожение. Листовки продолжают проникать в цеха. Вчера в инструментальном нашли свежий выпуск «Социал-демократа». На тонкой заморской бумаге. Речи там… страшные, государь.
— Знаю, какие там речи! — Петр скривил губы. — Читал я эти бредни про «палача» и «сыноубийцу»! Ульянов этот… Ленин… из Швейцарии ядом плюется. Ловко пишет, шельма. Чует, где у мужика на сердце язва наболела! Но скажи мне, Лихачев: ведь не сам же он эти листки по ночам под станки подсовывает? Здесь, в Питере, кто сидит? Кто за ним?
Лихачев побелел как мел:
— Департамент полиции утверждает, государь, что действует подпольное Русское бюро ЦК… Шляпников, Залуцкий… Но охранка их взять не может — конспирация глубокая, явочные квартиры меняют каждую ночь…
— Охранка твоя — дерьмо собачье! — рявкнул царь. — В охранке сидят жандармские кобели, кои только и умеют, что за татями заугольными следить да отчеты малевать! Мне не жандармские сплетни нужны!
Петр уперся ладонями в стол, наклонившись к Лихачеву так близко, что профессор почувствовал тяжелый дух его табачного дыхания:
— Выведи меня на них.
В кабинете повисла мертвая, леденящая тишина. Даже Николай Александрович оторвал взгляд от ковра и в изумлении уставился на предка.
Лихачев замер, глаза его за толстыми стеклами очков расширились от ужаса:
— Ваше Величество… Что вы… Как я могу?.. Я статский советник, профессор Императорского политехнического института! Какое отношение я могу иметь к государственным преступникам, к подпольщикам-террористам⁈ Это… это недоразумение!
— Цыц! — оборвал Петр. Трость со свистом опустилась на стол рядом с профессорской папкой. — Слушать меня, господа! Воронов, выйди за дверь. И ты, Николка… ступай к себе в покои. Мне с господином профессором с глазу на глаз потолковать надобно.
Николай, не веря своему счастью, торопливо поднялся и почти выбежал из кабинета. Воронов четко щелкнул каблуками и неслышно прикрыл за собой тяжелые дубовые створки.
Петр остался с Лихачевым один на один.
— Государь, клянусь честью… — залепетал профессор, пятясь к портьере.
— Брось вилять, Лихачев! — Петр повысил голос, и в нем зазвенели насмешливые нотки. — Я тебя насквозь вижу! Ты мужик толковый, умный, станки знаешь, душу фабричную знаешь. И студентов твоих я знаю — половина из них в кружках сидит да манифесты воровские переписывает. Ты сам с ними чай пил, споры вел о капитале да о Марксе твоем немецком.
Царь медленно обошел вокруг стола, подошел к ученому, положил тяжелую, мозолистую руку ему на плечо. Хватка была не угрожающей, но крепкой, не вырвешься.
— Сядь, Петр Дмитриевич, — тихо, без прежнего рыка сказал царь. — Сядь — и говори. Что скажешь, токмо меж нами останется.
Лихачев на ватных ногах опустился на край стула.
Петр присел на угол стола, достал из кармана мятый портсигар, достал толстую самокрутку с крепкой солдатской махоркой, чиркнул серной спичкой о подошву сапога. Сизый, ядреный дым поплыл под лепные своды кабинета. Государь давно оценил удобство подобного способа курения перед глиняной или деревянной трубкой, которая хороша только в кресле у камина, но не в пути.
— Пойми ты, голова академическая, — заговорил Петр, и в голосе его впервые прорезалась не царская спесь, а глубокая, мучительная государственная дума. — Я ведь не жандарм. Мне эти люди не для петли надобны. Ежели б я хотел их перевешать — я бы роту преображенцев в Политех загнал и всех твоих студентов через тройное сито пропустил. А через сутки все твое подпольное ЦК висело бы на фонарях. Да толку с того? На место одного повешенного бунтовщика десяток новых встанет, потому как язва в ином месте сидит!
Петр затянулся, прищурив круглые черные глаза:
— Я читал их книжки. Мне Воронов не токмо гишторию Ключевского таскал, но и Маркса этого вашего. Плеханова, Кропоткина, Ульянова — всех читал. Зло пишут, ядовито. Но в одном они правы, черт их дери: железо и труд ныне державой правят. Не ленты дворянские, не гербы — мануфактура! Я старую боярскую Русь через колено ломал ради заводов да флота. А ныне… ныне эти марксисты фабрику лучше моих министров понимают. Они с рабочим на одном языке говорят.
— Государь… — прошептал Лихачев, боясь поверить собственным ушам. — Но они же… они же отвергают самодержавие! Они требуют свержения династии! Для них монархия — лишь орудие угнетения!
— Династию? — Петр криво, горько усмехнулся в усы. — Повидал я ту «династию»… Плакать хочется, да слез нет. Ты думаешь, я за золоченую табуретку держусь? За корону с каменьями? Мне Россия надобна! Корабль мой, в шторме пребывающий! Ежели сей корабль на дно пойдет — кому мои манифесты потребны станут? Кайзер придет — он и дворян перевешает, и твоих марксистов в болото загонит, а университеты да заводы с корнем вырвет! Да и мне жить далее станет незачем.
