— Слушай меня, потомок. И запоминай каждое слово. Завтра же твой дядя сдаст верховное командование.
Николай ахнул:
— Кому⁈ Мне? Но я не готов…
— Какое «тебе»? — скривился Петр. — Разогнался, дурень! Ты в полковниках застрял, потому что в солдатики играть любишь. Командование приму я. Лично. По праву создателя сей армии. А ты останешься при мне. Будешь сидеть рядом, смотреть и манифесты подписывать, коли твоего вензеля закон требует.
Петр выпрямился во весь рост, и в полутьме вагона глаза его блеснули зловещим стальным блеском:
— Но главное не это. Этот Генеральный штаб… эту боярскую думу, где генералы места по родовитости, словно по старинным поместным книгам, делят, а победы на иконах вымаливают… мы перетряхнем, Николка. Перетряхнем, как старый, вонючий мешок с овсом, в котором завелись мыши!
— Как… перетряхнуть? — прошептал царь, и его воображение сразу нарисовало Преображенский приказ и образ князь-кесаря Федора Ромодановского с пытошным инструментом на столе и дыбой за плечами.
— До самого дна! — кулак Петра опустился на стол. — Янушкевича — вон. В тыловое ополчение, шанцы копать, чтоб жир растряс. Данилова — в писаря при цейхгаузе. На их место поднять боевых полковников! Тех, кто под Лодзью в мерзлой глине сидел, кто цену пулеметному патрону знает! Арсеньева сделать генерал-квартирмейстером. Маниковского из Кронштадта ты во главу всей военной мануфактуры с диктаторскими правами уже перевел, на том спасибо. Но мало. Мало! На железные дороги посадить толковых инженеров с правом расстрела саботажников на месте!
Петр подошел к двери, ведущей в коридор, взялся за медную ручку и обернулся:
— Мы эту войну выиграем, парень. Не числом мужицких трупов, а пушками, чугуном и железным уставом. А ежели кто из великих князей али генералов пикнет супротив — я вспомню, как на Лобном месте топоры стучали. Держава дороже породы. Уяснил?
Николай медленно, тяжело опустил голову:
— Уяснил, государь.
Дверь хлопнула. Петр вышел в коридор, где его уже ждали верный Воронов и телеграфисты со свежими лентами донесений.
За окнами вагона глухо шумел вековой белорусский лес. Поезд стоял на запасных путях, но пар в котлах уже поднимался. Маховик великой чистки, беспощадной и неумолимой, начал свое движение, готовый перемолоть в пыль старый мир.
Литерный скоро поедет в Петроград.
Глава 7
Глава 7
Часть I. Весенний лед и свежий порох
К десятым числам марта 1915 года по старому русскому стилю гигантский Восточный фронт, еще месяц назад казавшийся неподвижной ледяной могилой, со скрежетом и грохотом стронулся с места.
В холодных болотах Восточной Пруссии и в сырых, непролазных чащобах Августовских лесов разыгралась драма, которой германский Генеральный штаб никак не закладывал в свои педантичные расчеты. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург полагал одним сокрушительным ударом клещей Десятой и Восьмой армий загнать русские корпуса в болота и принудить Петроград к сепаратному миру. Но блицкриг захлебнулся в собственной крови.
Двадцатый армейский корпус генерала Булгакова, обреченный прежними штабными директивами на безнадежную гибель, не просто держал оборону в лесных дебрях — он стал наковальней, о которую разбились отборные кайзеровские полки. А молотом стала переброшенная со стратегического резерва ударная группа, во главе которой встал человек, чье имя в последние недели все громче звучало в штабах и траншеях, — генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов.
Спешно выдернутый с карпатских перевалов по прямому приказу из Петрограда, Брусилов привел с собой не просто полки — он принес с собой новую, злую, безжалостную манеру ведения войны. Он категорически отказался от тупых лобовых атак густыми цепями, столь милых сердцу прежних парадных генералов. Под Праснышем русская пехота впервые за всю кампанию шла вперед короткими перебежками, под прикрытием непрерывного огневого вала артиллерии, вгрызаясь в немецкие окопы гранатами и штыками.
И главное — пушки заговорили в полный голос.
Тот яростный, зубодробительный пинок, который Петр Алексеевич отвесил тылу в январские метели, дал первые полновесные плоды. Железнодорожные эшелоны перестали неделями простаивать в тупиках Бологого и Двинска: за брошенный на путях вагон с боезапасом комендантов станций теперь показательно разжаловали в рядовые и под конвоем отправляли на передовую. Назначенный диктатором артиллерии генерал Маниковский выжимал из промышленности невозможное. Путиловский, Обуховский, казенный Сестрорецкий заводы и сотни мелких мастерских работали круглосуточно, захлебываясь гарью мартенов. Жалованья рабочим выплачивались в полном объеме и вовремя, штрафы было предписано налагать лишь за брак и задержку отгрузки. Наказывать рабочего рублем «за недолжный вид» и прочее в том же духе запретили под страхом увольнения и отправки в штрафную роту.
К марту батареи Северо-Западного фронта получали не по три снаряда на орудие в сутки, как в проклятом декабре, а по пятьдесят и по восемьдесят. Впервые за всю войну русские пушкари могли позволить себе роскошь не считать каждый плевок шрапнели. В лесах под Сувалками тяжелые гаубичные дивизионы буквально перемололи в щебень хваленую германскую полевую фортификацию. Праснышская операция обернулась для немцев катастрофой: бросив обозы, артиллерию и тысячи пленных, разбитые кайзеровские дивизии отступили за границу Восточной Пруссии.
На других театрах маховик войны тоже выбивал непривычный для Европы ритм.
В Карпатах, где снег на перевалах Бескид окрасился в багровый цвет, Третья армия генерала Радко-Дмитриева и полки Юго-Западного фронта методично взламывали австро-венгерские заслоны. Снарядный кризис еще давал о себе знать, но уже не душил армию насмерть: к орудиям пошли ящики с тульскими и пермскими клеймами. С каждым днем петля вокруг австрийской твердыни — Перемышля — затягивалась все туже. Осажденная крепость, отрезанная от снабжения, доживала последние недели: австрийские генералы уже резали кавалерийских коней, а их солдаты сотнями сдавались в плен за миску горячей каши.
Германская военная машина впервые дала глубокую трещину. Кайзер Вильгельм, вместо победного марша на Варшаву, был вынужден лихорадочно снимать дивизии с Западного фронта, оголяя позиции во Франции и давая передышку измотанным англо-французским войскам на Марне.
В штабе в Барановичах, где теперь заправляли деловитые, прокопченные пороховым дымом полковники во главе с Арсеньевым, на картах больше не рисовали красивых фантастических стрел на Берлин. Там считали тонны угля, вагоны фуража и тысячи трехдюймовых гранат. Но пока фронт обретал дыхание и стальную стойкость, в глубоком петроградском тылу начинала сочиться другая, куда более опасная отрава.
Часть II. Чухонский сквозняк и подпольная искра
Петроград встретил царский поезд гнилой, промозглой оттепелью.
Над гранитными набережными стоял сырой балтийский туман, пахнущий угольной гарью, прелым конским навозом и мокрым асфальтом. Снег на Невском проспекте превратился в чавкающую бурую жижу, которую сотни дворников с бляхами яростно сгребали деревянными лопатами под колеса редких трамваев и фыркающих ландоле.
Город жил на взводе. Он напоминал потревоженный улей, куда сунули горящую головню.
С одной стороны, весенний ветер принес с фронта первые победные реляции: газетчики на перекрестках надрывали глотки, размахивая экстренными выпусками «Нового времени» с жирными заголовками: «Разгром пруссаков под Праснышем!», «Слава русскому оружию!», «Отец Отечества ведет полки!». У Александровского сада и Казанского собора толпились обыватели, крестились на купола, пели «Боже, Царя храни».
Но стоило свернуть с сияющих витринами Морской и Гороховой на Лиговку, за Обводный канал или к Выборгской стороне, как воздух становился тяжелым, кислым, пропитанным глухой мужицкой злобой.
У булочных и мелочных лавок с четырех утра змеились бесконечные, темные хвосты очередей. Бабы в драных полушалках, опиравшиеся на деревянные костыли раненые солдатики, серые от недосыпа мастеровые стояли часами под ледяным дождем со снегом. Хлеб, на который государь своим январским указом установил твердую казенную таксу — двадцать копеек за каравай пеклеванного, — в лавках таинственным образом исчезал к полудню.
