На перроне стало слышно, как сосны роняют снег на брезентовые крыши вагонов.
Казаки конвоя — георгиевские кавалеры, прошедшие огонь Галиции, — дрогнули. Шеренга качнулась назад. Молодой сотник на фланге судорожно сглотнул, забыв скомандовать «на караул».
Великий князь замер. Нагайка в его пальцах мелко задрожала. Взгляд Николая Николаевича встретился с круглыми, черными, горящими глазами предка, коего видал всего раз, на том совете у племянника, вскоре после…явления. Сейчас в этих глазах не было гнева. Там плескался такой лютый, леденящий арктический холод, от которого у двухметрового великого князя под генеральской шинелью пробежали мурашки.
— Здорово, правнук, — негромко, страшно процедил Петр. Голос его прозвучал над перроном глухо, с вибрирующей хрипотой. — Слыхал я про твои таланты полководческие. Давно слыхал. Показывай штаб-квартиру.
Не дожидаясь ответа и даже не взглянув на застывшего по стойке смирно Янушкевича, царь-реформатор зашагал по настилу прямо к бревенчатому зданию железнодорожного управления, где располагался оперативный отдел. Он шел своей стремительной, пружинящей походкой, опираясь на трость, и офицеры свиты, генералы с серебряными шпорами и дежурные флигель-адъютанты в панике шарахались в сугробы, расчищая ему дорогу.
Большая оперативная зала Ставки была залита светом электрических ламп под зелеными жестяными абажурами.
Воздух здесь был напоен уютом полевой аристократической жизни: пахло дорогим папиросным табаком «Сафо», тонким одеколоном великого князя, крепким кофе и воском. В углу мерно теплилась лампада перед громадной, в серебряном окладе иконой Спаса Нерукотворного — перед ней Николай Николаевич по заведенному обычаю молился на коленях перед каждым принятием «стратегических решений». На стенах висели аккуратно подколотые шелковые карты с аккуратными флажками на булавках: красные — наши, синие — неприятель.
Генерал Данилов, монотонно гундося и водя тонкой бамбуковой указкой по линии фронта, докладывал оперативную обстановку:
— … Таким образом, замысел верховного командования на Северо-Западном театре заключается в медленном изматывании наступающих сил Восьмой и Девятой германских армий… Десятая армия генерала Сиверса осуществляет планомерный отход вглубь лесных массивов Августова, привлекая на себя основные силы генерала фон Эйхгорна… Потери в пределах допустимой нормы… Дух войск непоколебим…
Петр стоял у края гигантского стола, сложив руки на груди.
Он не перебивал. Ни единым звуком. Только щека его мелко вздрагивала, а губы под щеткой усов все сильнее вжимались внутрь, превращаясь в белую, бескровную полоску.
Рядом стоял поручик Воронов, державший под мышкой привезенную из Петрограда папку с подлинными сводками тылов. Поручик видел, как на шее Петра — прямо над расстегнутым воротом сюртука — наливается тяжелая, багровая вена. Это было страшнее любых криков. Так Петр молчал в Преображенском приказе перед тем, как велеть пытать на дыбе. Воронов этого не знал, но подозревал, что признак нехороший.
— … Снабжение боеприпасами, — продолжал Данилов, близоруко щурясь сквозь пенсне, — стабилизируется к концу марта благодаря поставкам через Владивосток… В настоящий момент армиям предписано экономить выстрелы и удерживать рубежи силой штыкового удара…
— Довольно, — тихо сказал Петр.
Слово упало, точно свинцовое грузило в воду.
Данилов осекся на полуслове. Указка в его пальцах дрогнула.
Петр медленно подошел к карте. Поднял свою дубовую трость и концом латунного набалдашника ткнул прямо в кружок с надписью «20-й корпус»:
— Где сейчас корпус Булгакова?
Данилов замялся, бросив быстрый взгляд на великого князя:
— Полагаем… части ведут арьергардные бои в районе лесничества Гродненской губернии…
— «Полагаете»? — голос Петра начал вибрировать тем страшным, низким басом, от которого звенели стекла в голландских тавернах. — Ты — генерал-квартирмейстер? Ты мозгом армии поставлен? Сидишь в тепле, жрешь кафу, молишься на образа и не знаешь, где у тебя сорок тысяч солдат погибают?!!
Николай Николаевич нахлестнул голенище нагайкой, пытаясь вернуть величие:
— Ваше Величество! Позвольте заметить: военное искусство требует хладнокровия! В масштабах континентальной кампании гибель одного корпуса — прискорбный, но неизбежный эпизод…
Петр резко развернулся. Его движение было столь внезапным, что великий князь инстинктивно отшатнулся, упершись спиной в конторку с полевыми телефонами.
— «Эпизод»?!! — взревел царь-плотник так, что лампады под потолком качнулись. — Сорок тысяч русских мужиков, брошенных в болоте без патронов, для тебя «эпизод», бл*** ты надушенная?!!
Петр сделал шаг вперед, впечатав трость в половицы.
— Ты кого из себя корчишь, сукин сын?!! Ты перед кем павлиний хвост распустил?!! — он взревел так, что услышали даже солдаты в дальней части станции. — Я под Нарвой армию терял, сам в грязи по брюхо ползал, чтоб пушки со дна речного тащить, двадцать лет кровью харкал, чтобы офицерский корпус создать! На Пруте конфузию терпел, Азов отдал, чтоб только силы собрать и шведа вконец одолеть! А ты… — исполин окинул взглядом шелковые карты, надушенных адъютантов и пухлого Янушкевича, прятавшегося за спину главнокомандующего. — Вы войну превратили в псовую охоту!!!
— Государь… — залепетал побледневший Янушкевич, вытягивая дрожащие руки. — Стратегические соображения коалиционной войны… Союзники требуют наступления…
— Молчать, писарь!!! — оборвал Петр, сверкнув глазами. — Еще одно слово вякнешь — велю прямо на этой платформе на шпицрутены осудить! Триста ударов шомполами сквозь строй конвойных казаков — мигом дурь из башки вылетит! Развели канцелярию! Карты флажками затыкали, а войска на подножном корму сидят! Где тяжелые пушки? Где снарядные парки? Где склады на узловых станциях?!!
В оперативной зале воцарилась гробовая, парализующая тишина. Ни один генерал не смел пошевелиться. Даже великий князь Николай Николаевич стоял серый как полотно, с приоткрытым ртом, чувствуя, как под этим бешеным взглядом испаряется весь его авторитет верховного вождя.
Петр тяжело, со свистом перевел дыхание. Положил широкую ладонь на живот, где сквозь бандаж глухо напомнил о себе след недавней операции. Взгляд его снова стал холодным, бритвенно-острым.
— Все карты — в вагон. Журналы боевых действий за последние три месяца — туда же. Сроку вам — два часа. Воронов! Бери гвардейцев и проследи, чтоб ненароком не сгорело чего у этих крыс!
Царь развернулся на каблуках и, не прощаясь, вышел из залы, тяжело ступая по доскам пола.
…Они сидели вдвоем в малом салоне царского поезда.
За окном сгущались синие сумерки. Метель утихла, и между мохнатыми лапами сосен вспыхнули первые резкие, колючие зимние звезды. На столе горела единственная лампа под матовым колпаком, бросая золотистый круг на остывший чай и развернутую карту железнодорожных магистралей империи.
Николай сидел, опустив голову на руки. Плечи его мелко вздрагивали. Все величие дома Романовых, вся вера в собственную богоизбранность и незыблемость имперского порядка в эти часы выгорали в нем дотла.
Петр стоял у окна, заложив руки за спину. Силуэт его казался высеченным из цельного куска гранита.
— Ну что, Николка… — негромко, без прежней ярости, с глухой, тяжелой усталостью произнес Петр. — Поглядел я на твою Ставку.
Николай поднял на предка воспаленные, несчастные глаза:
— Что… что вы намерены делать, Петр Алексеевич? Дядя Николаша пользуется безграничной любовью в войсках… Его портреты в каждой крестьянской избе…
— Любовью? — Петр горько усмехнулся в темноту стекла. — Мужик на Руси всякую чучелу в золоте любит, пока весть дурную в избу не принесут. Твой дядя — не полководец. Он скоморох. Ему бы в опере вашей царей играть да на парадах конем гарцевать. Войны он не знает и знать не хочет. Для него армия — игрушка, доставшаяся по праву крови.
Царь повернулся к столу, оперся на него кулаками и наклонился к Николаю:
