— Воронов! — рявкнул Петр, не поднимая головы.
— Я, государь! — семеновец, осунувшийся за бессонную ночь, но подтянутый в струну, шагнул из тени переборки. Здоровая рука поручика лежала на планшете с синьками путей.
— Сюда смотри! — палец Петра, узловатый, с въевшейся в поры сажей, с силой ткнулся в разграфленный лист. — Десятая армия Сиверса в Августовских лесах. Сколько трехдюймовых гранат на ствол положено по уставу в боекомплекте?
— Сто сорок, Ваше Величество, — не колеблясь, отчеканил поручик.
— А сколько у Сиверса на батареях по факту на вчерашний полдень? Сорок два! Сорок два на пушку, Андрей! Это на три часа серьезной баталии! А подвоза нет! Почему эшелоны с боезапасом стоят на путях под Белостоком вторые сутки? Кем пути забиты?
Позади кресла Петра неслышно кашлянул полковник Генерального штаба Арсеньев, держа в пальцах узкую бумажную ленту телеграфа:
— Ваше Величество… По донесению начальника военных сообщений фронта, пути заняты порожними санитарными поездами и… составами с тыловым имуществом гвардейской кавалерии.
Петр медленно, страшно повернул голову. Глаза его налились дурной, темной кровью, а щека забилась мелкой, судорожной дробью.
— С «имуществом»? — шепотом переспросил исполин, и этот тихий голос в грохочущем вагоне прозвучал страшнее раскатов грома. — С фуражными сундуками господ ротмистров? С денщицкими тюками? Люди в окопах под огнем кровью умываются, потому что пушки молчат, а они серебряные ложки и попоны по рельсам катают?!!
Царь со всего маху врезал кулаком по дубовой столешнице. Чернильница подпрыгнула, брызнув черной жижей на карту Польши. Стоявший в дверном проеме связной офицер инстинктивно вжал голову в плечи, готовый упасть ничком.
Николай II сидел у противоположного окна, в мягком кресле, обитом зеленым репсом.
Император был бледен той особой, изнуряющей бледностью, какая бывает у людей, чей привычный, уютный мир рухнул, а новый оказался пылающей кузницей. На нем был простой серый чекмень полковника с георгиевской ленточкой в петлице. Перед Николаем стоял остывший стакан чая в серебряном подстаканнике, но государь к нему не прикасался. Он наблюдал за предком с тайным, леденящим душу трепетом.
За двадцать лет своего правления Николай привык видеть вокруг себя спокойствие, строгий политес и вежливые полунамеки министров. Война в его кабинетах текла плавными докладами дяди Николаши, благостными сводками и молитвами перед киотами.
А здесь наблюдалась беспощадная, страшная в своей мерзости анатомия катастрофы.
Петр работал не как самодержец — как старший шкипер на тонущем флагмане, самолично вникая в каждую проблему. Он не только зарылся с головой в бумаги, депеши и радиограммы. За сутки пути Петр убедил штабных офицеров объяснить ему принцип действия полевого индукторного телефона, до хрипоты спорил с инженером-путейцем о свойствах паровозных топок на дровах и торфе, заставил поручика-преображенца из охраны по винтику разобрать и собрать на столе затвор пулемета «Максим», лично пробуя пальцами упругость возвратной пружины.
— Николка! — внезапно бросил Петр, вперив в потомка тяжелый, немигающий взор.
Николай вздрогнул, выпрямил спину:
— Слушаю вас, Петр Алексеевич.
— Ты на фронте давно бывал?
— В декабре изволил посетить Северо-Западный фронт… под Варшавой, — тихо отозвался царь. — Смотрел парад кавалерии, посетил лазареты, награждал нижних чинов…
— Парады? — Петр скривил губы под усами в такой уничтожающей усмешке, что Николай невольно отвел глаза. — Награды раздавал? А в траншею ты нос совал? Ты у пушкаря спрашивал, сколько раз в день он в сторону германца выпалить смеет? Ты кашу солдатскую жрал с ним из одного котла⁈
Николай сжал побелевшие пальцы на подлокотниках кресла:
— Государь… Существуют границы царского достоинства. Для ведения операций есть Верховный главнокомандующий, есть обученный Генеральный штаб…
— «Обученный»! — Петр поднялся на ноги. Из-за двухметрового роста ему пришлось слегка пригнуть голову под резным потолком вагона. Великан подошел к Николаю, нависая над ним всей своей чудовищной массой, пахнущей табаком, потом и дегтем. — В штабах у тебя сидят писари, кои в мирное время на балах с бабами отплясывали, а в войну ландкарту от скатерти отличить не умеют! Корабль в шторме, паруса рвет, а капитан сидит в каюте и молится, пока матросы в трюме воду сапогами вычерпывают! Смотри сюда!
Петр схватил ошалевшего Николая за плечо — хватка была такой, что император поморщился от боли сквозь сукно тужурки — и подволок его к карте Августовских лесов.
— Гляди, полковник! Двадцатый армейский корпус генерала Булгакова. Видишь, куда его твой разлюбезный дядя засунул? Во фланг немцу, в лесную глушь, без связи с соседними армиями! Немчин его сейчас в клещи берет! Окружают корпус, дурья твоя голова! Четыре дивизии в кольцо берут сорок тысяч отборных солдат! А из Ставки депеша идет: «Держаться до последнего, проявлять героизм»! Героизм без патронов — это не служба, а верное душегубство!
Николай посмотрел на карту, и в его кротких серых глазах мелькнула тень ужаса:
— Булгаков… окружен? Но великий князь заверял меня вчера по прямому проводу, что положение прочно…
— Заверял? — Петр наклонился к самому уху потомка, обдав его горячим дыханием. — Вот мы и поглядим сейчас на твоего дядю в деле. Поглядим, из какого теста слеплен сей славный полководец.
Поезд, взвизгнув тормозными колодками, начал замедлять ход. За замерзшими стеклами поплыли заснеженные вековые сосны белорусской чащи, серые бревенчатые постройки и густые шпалеры штыков.
Литерный состав втягивался на запасные пути станции Барановичи — в святая святых русской военной машины, в Ставку Верховного главнокомандующего.
Перрон полевой станции встретил их трескучим, сухим морозом под двадцать градусов и звенящей уставной тишиной.
Здесь не было петроградской сумятицы. На расчищенных дощатых платформах, в окружении вековых сосен, на ветках которых лежали шапки нетронутого снега, застыли шпалеры лейб-казаков Собственного Его Величества Конвоя в алых черкесках и папахах из белого каракуля. Воздух звенел от натянутой струны ожидания.
У ступеней царского вагона стояла группа высших чинов Ставки во главе с Верховным главнокомандующим.
Великий князь Николай Николаевич Младший — «дядя Николаша», как звали его в семье, — возвышался над генералами на целую голову. Его огромный рост, худощавое, почти аскетическое лицо с клинообразной седеющей бородкой и тонким хищным носом делали его похожим на оживший портрет средневекового кондотьера. Походная генеральская шинель сидела на нем с безупречным шиком, сыромятная кавказская нагайка покачивалась в нервных пальцах, а на груди горел белый эмалевый крест ордена Святого Георгия.
Рядом, переминаясь в подшитых фетровых сапогах, стояли его верные тени: начальник штаба генерал от инфантерии Янушкевич — круглый, благообразный царедворец с масляными глазками, и генерал-квартирмейстер Данилов по прозвищу «Данил-сон», сухой, желчный педант с лицом семинариста, державший под мышкой сафьяновую папку.
Когда с площадки вагона, сбив каблуками наледь, на перрон сошел Николай II, великий князь картинно, с театральным блеском вскинул руку к папахе и шагнул вперед:
— Ваше Императорское Величество! Ставка счастлива приветствовать своего державного вождя!..
Фраза застряла у него в горле.
Вслед за невысоким, ладным Николаем Александровичем из тамбура шагнуло нечто исполинское. Как бы не повыше дяди Николаши.
Петр не стал спускаться по ступенькам чинно, держась за поручень. Он просто перешагнул последние три ступени и тяжело, с чугунным стуком каблуков врубился в утоптанный снег платформы.
На нем не было генеральских лент и золотых аксельбантов. Простой сюртук без погон, офицерская фуражка с темным козырьком, из-под которой выбивались непослушные пряди волос, и дубовая трость с латунным набалдашником, которую он сжимал в правой руке. Ростом он не уступал великому князю, но в плечах, в тяжести посадки головы, в самой стати сквозила такая сокрушительная, дикая мощь, рядом с которой холеный, суховатый Николай Николаевич вмиг показался хрупкой тростинкой.
